Мариша, доченька! У нас с папой новость! мамин голос будто раздавался через вату, и кухня колебалась, оклеенная оранжевым ситцем с огромными снежинками, словно она попала в фильм-перевертыш.
Маринка прижимала к себе ложку, а Артём сонно жмурил глаза, и будто понимал: сегодня всё не как всегда. Млечные реки манной каши растекались по столу, стул мягко пружинил, а за окном был не двор панельного дома в Подольске, а целый киевский пригород вместо сквера между домами стали необъятные пшеничные волны, ходящие во снах.
У нас будет ещё малыш! Уже четвёртый месяц! Счастье какое, Мариша! мама тихо взлетела ввысь и зависла рядом, почти лунная, всё цвела и сияла, её рука казалась вдруг невесомой на плече дочери. Семеро нас будет! Настоящая семья!
Слово “счастье” плавало в воздухе, как белый хлебушек в молоке исчезало, когда пыталась его поймать. Марине вдруг вспомнился сон: папа вместе с ней ведёт её куда-то в поле, совершенно не в Подольске, а скорее в Прилуках. В небе то ли воздушный шар, то ли кузов КАМАЗ-одуванчика, а внизу лошади, огромные, как дом 46 по Леси Украинки. Папа поднимает её высоко она взлетает, а ветер далёко-далёко уносит смех. Копыта неторопливо переступают, пасть лошади улыбается, грива того цвета, как варенцы мамы на масле. «Поговорили!» смеются родители, и всё превращается в июньскую жару и сухую траву.
С тех пор, если грусть заплывала по утрам, Марина разворачивала мысленно как карту метро тот счастливый день. Он был вечно рядом, как запасное платье с ромашками в шкафу или платочек с голубыми тучками.
Она вытирала Артёма, ставила его в манеж. Поднимая Олю девочку, родившуюся в год тот, когда на Михайловской площади в Киеве кто-то запускал голубей, Марина чувствовала: руки ватные, голова крутится, как ёлочная игрушка на сквозняке. Если повезёт поспит днём, если Сашка проявит чистонравие и протрёт пол после обеда.
Той ночью Марина готовилась к экзамену по биологии, но когда забралась под одеяло Оля закричала, как тоненькая сирена. Младшая сестра грезила о чудовищах, которых можно разогнать только прижавшись к старшей. Потом, ближе к рассвету, всё как обычно: умыть, накормить, отвести, проверить, собрать, вновь умыть и вытереть слёзы.
В семье Новиковых, а именно Новиковых из Подольска, детей было четверо. Старшая Марина, ей недавно стукнуло восемнадцать, за ней балбес Саша, которому досталась густая челка и непокорная улыбка, потом Олечка с глазами-кондитерскими пуговками и самый младший Артём, годовалое чудо ранней осени.
Когда-то болезнь старшей бабушки всё меняла с её уходом утратилась уверенность в том, что буханка чёрного хлеба всегда будет свежей и что деньги на новые школьные карандаши появятся к утру. Все быт и домашнее хозяйство свалились на Марину, будто она стала главной ветеринаршей в цирке домашних забот.
Она и сама не могла понять, почему эти хлопоты, эти дни, стиснутые между двумя мгновениями счастья, заполнили всю её память, как мелкая серая крупа. Иногда вечером, поставив последнюю тарелку на сушку, Марина мечтала, что вот бы ей оказаться где-нибудь под Винницей, на берегу реки, где никто не трогает и можно рисовать до рассвета.
Когда прабабушка была здорова, водила Марину в художественную школу. Год как сон. Мир краски и воображения не требовал оправданий или объяснений, а заботы были где-то очень далеко. Когда заболела всё закрутилось по-другому: денег не хватало ни на что, особенно на краски. Но Марина и из этого научилась лепить радость: её фломастеры, как стрекозы, мечтали о сказках. Она рисовала не для себя для младших, для дома, где сказочные города прятались под детскими одеялами.
Иногда по вечерам, когда на улице разносился леденящий запах зимы, малыши просили: Нарисуй сказку! и Марина делала волшебство кисточками.
Но утра крутились, как враг: умыть, накормить, отправить всех, учиться самой, подрабатывать, исправлять чужие ошибки.
Светка, бывшая одноклассница с улицы Воздухофлотской, сообщила как-то, что отмечают вакансию в кафе; Марина слушала и думала: вот бы немного карбованцев заработать. Она решила, что несколько смен помогут скопить на билет если Москва вдруг станет не мечтой, а отправной точкой.
Однажды на почте Марина нашла письмо из редакции. Оно пульсировало на экране будто бы молния пронзила будний день, и воздух стал плотным, как желе. Она представляла себе этот момент, как если бы лучик солнца упал в чашку вечернего чая. “Вас ждём на собеседование”, писали редакторы.
Дома, как всегда, не хватало денег. Мама заботливо считала каждую гривну, потому что лекарств Артёму требовалось много и всё расписано по копейке на анализы. Папа молчал и гладил усы пальцами.
Можно я сама поработаю летом? просила Марина. Я сэкономлю, поеду, если получится.
Мариша! вздыхала мама, а за окном сокол как будто выписывал круги смело, не сомневаясь, что причина есть летать. Ты же понимаешь, у нас нет лишних денег.
Марина не сдавалась. Лепила планы из желе и картофельного пюре, подбирая слова к маме и к себе. И папа, словно вдруг проснулся в этот сон сказал:
А почему бы тебе не попробовать? Мы что-нибудь да придумаем.
Он достал заначку купюры, пахнущие отпуском.
Через две недели семейство на киеском вокзале в слезах и обнимках провожало Марину в руке фанерная папка, в ней рисунки, измятые истории и бессонные сны.
Позвони, когда доедешь! прижимала её мама, как в детстве, когда в метро она терялась среди людей.
В Киеве всё было странно. Булочная казалась домиком ведьмы, этажи разъезжались, как эскалаторы в цирке. Интервью было похоже на спектакль главную роль играл утюг в буфете, а не она. Но сказали: присылайте ещё! Она долетела до Подольска, словно на облаке, потеряв по пути все страхи.
Квартиру встречал запах ванили и сырников, а Оля кинулась, обняла и, словно в притче, выкрикнула: А у нас будет девочка! Теперь ты снова старшая сестра!
Марина улыбнулась: “Ну тогда будь храброй, у нас семьи другие не бывают. Обязательно защитишь!”.
Под вечер семья собралась за столом торт и чай. Все, кроме Артёма, были здесь. Мама подвела к двери кладовки. Там, в странном свете, стояло новое бюро настоящий оазис среди хаоса, с перегородкой, как символ взрослой, почти отдельной жизни дочери.
Мы решили, что тебе нужно место для дела, твои сказки это наши будущие чудеса, говорила мама, поглаживая Марину по голове.
Марина смотрела, как крошечная Оля приносит чай, и чувствовала: теперь счастье не мираж и не сон, оно в этом вечере, в этих стенах, превращённых в крепость.
Спустя несколько лет, в той же большой детской, Оля гладила Катю по голове. Артём мёрз рядом, а самую любимую книгу держала в руках с разноцветными иллюстрациями и сказками, которые написала их Марина, пусть и живёт теперь далеко на Невском проспекте.
Трудно быть принцессой, шептала Оля. Но ещё труднее быть героем, который не сдаётся. Так что спи! В выходные Марина приедет расскажет новую сказку.
В ночнике серебрилась фотография старшей сестры в свадебном платье. Оля ласково провела по стеклу и улыбнулась: не принцесса королева.
Перед сном комната вздохнула всем семейством, а за стеной медленно пробуждался город, где печенье пахло сном, где счастье появлялось вдруг, как диковинная птица на балконе старого киевского дома.
