Дневник Андрея, Москва
Она умирала в своей спальне, а мы… Мы целовались в кресле.
6 марта. Вечер.
Я не думал, что доживу до дня, когда придется вести такие разговоры. Сегодня опять звонил доктор Сергеев, наш невролог. Год и восемь месяцев он уже наблюдает Катю. Опять про его хоспис что, мол, лучше будет, спокойнее всем. А я ведь дал слово. Я стоял в дверях спальни, слушал голос в трубке и сжимал телефон так, что пальцы побелели. С трудом выдавливаю из себя: «Нет, мы не будем переводить ее. Я обещал. Я сам за ней присмотрю».
Я не могу бросить ее. Пусть Сергеев говорит, что после второго инсульта почти нет шансов, что качество жизни… Господи, какая уже разница, что он там говорит про качество? Я просто обязан быть рядом. Это дело совести и чести. Даже если сил почти не осталось.
Я даже не дослушал его, отключил телефон. Рука предательски дрожит. Аня, сиделка, поправляет подушку под головой Кати. Темные волосы убраны в пучок, футболка ослепительно чистая я не перестаю удивляться, как она сохраняет внешний вид после своих двенадцатичасовых смен.
Она смотрит на меня: «Опять они?» Я молча киваю. «Но они же не здесь. Не видят, что ты» Она не договаривает, но мы оба всё понимаем.
И снова этот ежедневный ритуал: температура 36,7, давление 120 на 80, лекарства дала по графику, кормила, пролежней нет, памперс сменила два раза. Семьсот тридцать дней одно и то же. Два года круглосуточно. Я бы и дни, и часы высчитал, если бы еще осталась охота что-то считать. Но кроме одного ничего больше и не хочется чтобы всё наконец закончилось. За эту мысль я ненавижу себя пуще всего.
Говорю Ане, что она может собрать свои вещи, мол, уже девять вечера, пора домой, а она нет, еще час по договору, и начинается: ел ли я сегодня? Честно не помню. Она идет греть суп, велит сидеть на месте.
Остаюсь с Катей. Женщина, которую я когда-то так любил, что готов был ради нее на всё. Сейчас она лежит почти неподвижно, лицо перекошено, глаза полуприкрыты, дышит с хрипом. На тумбочке фото в морской рамке: ей сорок, месяц до инсульта, мы на Сочи-море, смеется, лохматит ее ветер, плечи золотые от солнца. Я помню как она уронила чашку кофе, а я думал: споткнулась. А оказалось жизнь вовек не будет прежней.
Садился в это кресло сотни раз. Оно теперь мое. Здесь я сплю. Если можно назвать сном то, что происходит по ночам. Спина болит, будто мне все шестьдесят, хотя в паспорте пока сорок два.
Аня возвращается с супом, ставит столик прямо к подлокотнику. «Ешьте», говорит. Вижу в ее взгляде мягкую упертость: так у нее со всеми. Готовит она хорошо, вчера еще угощала. Ей тридцать пять, детей нет, разведена рассказывала, бывший не выдержал ни ее работы, ни ночных смен, ни запаха больницы.
Суп вкусный, говорю. Но почти ничего не чувствую на языке.
Похудели вы еще, замечает. На десять килограммов уж точно с тех пор, как я пришла.
Это было год и два месяца назад. До нее у нас была Ирина, строгая, безразличная к страданиям. После ее смен Катя, пока могла, тихо плакала. Аню прислали из агентства, и будто свет в квартиру пришел. Она терпелива, аккуратна, говорит с Катей, как с живой-здоровой. Читает ей журналы, мурлычет, включает песни, особо родную ей «Машину времени». Говорит, что Катя понимает, что все слышит, даже если ответить не может. Иногда мне казалось, что от такой человечности боль в душе только сильнее.
Я ем, она рядом, говорит, что мне нужно поспать в постели хотя бы раз, а не в кресле. Я не могу, не могу уйти к себе в комнату. А если ей станет хуже кто услышит? Я за все в ответе.
У вас радионяня, я тут до утра, успокаивает она. Если что случится, вы проснетесь.
Я всё равно не могу, упираюсь.
Аня кивает, выходит. Возвращаюсь к Катиному дыханию: размеренное, усыпляющее. Уже не различаю, где день, где ночь.
Закрываю глаза, вспоминаю, как гладил ее волосы, как она говорила «пить» или «больно», хотя дикция утрачена. Это страшно, когда взрослая женщина может только стонать во сне.
Слышу, как Аня хлопочет на кухне, потом шаги, и она тихонько стучится:
Андрей
Да?
Можно зайти?
Заходи.
Она, усталая, прислоняется к дверному косяку. Понимаю вдруг она тоже утомилась. Пропитывается нашими бедами, не уходит, не бросает. Смотрим друг на друга. Потом она неожиданно тихо говорит:
Вы хороший человек.
Смотрю на нее, не верю. «Остались, не сбежали после первых недель, относитесь к ней как к человеку, а не к работе», выговариваю.
Потому что никто не может быть просто работой, шепчет она.
Катя во сне тихо всхлипывает, дергает головой. Сердце у меня сжимается.
Вы не одни, говорит Аня еще раз.
Затем спрашивает: «Есть ли кто у тебя кроме Кати? Друзья, родные?» Родителей не стало давно, брат в Новосибирске, дружбу забросили. Друзья ушли им не интересна жизнь, где только памперсы и таблетки.
Работаю программистом на удаленке. В рублях платят меньше теперь двадцать тысяч гривен в месяц (сейчас приходится вести счета через украинский банк, из-за ситуации), но хоть стабильность.
Вам бы с кем-то поговорить по душам, предлагает Аня.
Мне не о чем теперь говорить, отвечаю. Кроме болезни и ухода ничего ведь нет.
Она напоминает, что у меня еще осталась гитара в углу, книжная полка с фантастикой, музыка на старом плеере. Говорит «два года назад это была твоя жизнь, она не закончилась».
Я молчу, не верю. Это была «прошлая жизнь».
Аня садится на корточки, берет меня за руку теплые пальцы, живые, не в латексе. Говорит, что мне надо быть живым, позволять себе быть человеком, иначе сгорю раньше всех. Она говорит о выгорании такое часто бывает у тех, кто ухаживает годами за больными.
Мне хочется плакать. Говорю ей не знаю, как быть мужчиной, как быть просто человеком. Я все забыл, зарастал этим креслом, страхами, стыдом.
Аня гладит мою ладонь. Я не помню, когда меня последний раз так трогали. Она обещает, что всё станет лучше. Я качаю головой: не станет. Катя не выздоровеет, будет лежать здесь, а я смотреть, как её жизнь гаснет. Ненавижу себя за это. Честно выкрикиваю, что жду этого конца. Жалко, ужасно. Но честно.
Это не делает вас плохим, говорит Аня.
Нет, делает, перебиваю. Я мечтаю не о жизни, а о её смерти.
Вы хотите, чтобы она не мучилась, мягко поправляет.
Тут я впервые за долгое время не сдерживаюсь, крепко сжимаю ее ладонь, будто хватаюсь за жизнь. Она поднимает меня, обнимает. Я замираю. Сколько уже лет меня никто не обнимал просто так, без причины, без жалости? Тогда я сломался. Уткнулся лицом в ее плечо и, почти беззвучно, заплакал.
Мы стояли, держали друг друга, и вдруг тишина стала какой-то особенной. Она посмотрела мне в глаза, не обвиняя и не жалея. Коснулась щеки, убрала дорожку слёз.
Андрей
Я не мог ничего ответить. Просто хочется быть живым на минуту. Она наклонилась и поцеловала. Легко, нежно. Всё во мне застыло. В двух шагах от нас Катя, беспомощно лежащая, жена, которой я обещал верность. Я не имел права даже думать об этом. Но я не смог остановиться ответил на поцелуй. Мы сели в кресло, она на моих коленях, я держал её, не мог оттолкнуть. Гладил по спине, по волосам. Это было и предательство, и отчаянное желание почувствовать, что я ещё живой.
Пуговицы, рукава всё как во сне. За спиной Катя дышит, засыпает под лекарствами. Она ничего не видит. А я всё вижу и знаю. Стыд разрывает изнутри. Как я мог? Но остановиться невозможно.
Аня… шепчу, пытаюсь прервать. Она уговаривает «тише, ты не один». И эти слова до самого сердца проникают.
Я сдаюсь. И не только как муж как человек, которому просто не хватает тепла и жизни. Всё случается здесь, в полутёмной комнате, при мерном дыхании жены. Я знаю: я изменяю, я предаю Катю того, кто полностью зависит от меня.
И не могу остановиться. Позже мы молча лежим в кресле, прижавшись друг к другу. Ничего не чувствую внутри. Остываю. Нет ни боли, ни стыда, одна лишь пустота и тяжесть.
Катя дышит. Она спит, её лицо спокойно. Она не узнает никогда. Но мне станет жить с этим только тяжелее.
Аня поднимается, быстро собирается. Нет раскаяния, только мягкая нежность во взгляде. Она желает мне спокойной ночи. Я в ответ до завтра. Что-то обрывается, когда ее шаги стихнут за дверью.
Я иду в ванную, и меня рвёт. Сижу потом на кафельном полу, смотрю в одну точку. Не могу войти в спальню, не могу сесть обратно в то кресло. Остаюсь в санузле до утра.
Наступает рассвет. Время лекарств. Умываюсь ледяной водой, отражение в зеркале седое, усталое, будто это не я. Катя уже не спит, смотрит на меня мутным взглядом, слабая, до невесомости легкая. Я даю ей таблетки, поддерживаю, как ребенка. Потом кормлю.
Она пытается улыбаться, тянется ко мне рабочей левой рукой. «Лю-ю», выдавливает. Я целую ее в костяшки. «Я тоже тебя люблю», шепчу. Острая, невыносимая правда: я люблю её всей душой, во всем её страдании и беспомощности. Я изменил ей, но люблю. С этим невозможно жить, но другого выхода нет.
В девять приходит Аня тихая, спокойная. Мы встречаемся глазами на кухне, я почти не дышу. Она вдруг говорит, что вчера не было ошибкой. Что не хочет забывать. Я теряюсь: «Я изменил жене, больной жене, которая всего лишь в другой комнате. Как с этим жить?»
Ты человек, Андрей, отвечает она. Ты уже очень устал.
Если хочешь, я забуду. Если хочешь, уйду. А можешь оставить меня рядом, как неравнодушного.
Я сам не знаю, чего хочу. Хочу, чтобы всё это рассосалось, исчезло, чтобы Катя вдруг оказалась здоровой, а я не предателем. Хочу невозможного.
Снова иду к ней. Катя ждёт, смотрит. Говорит глазами, что любит. А я только и могу держать её за руку.
День тянется бесконечно. Аня работает, всё по расписанию давление, памперсы, массаж, уборка. Я за компьютером, стараюсь писать код ничего не выходит. За окном жизнь, которой у меня уже нет.
Обедаем втроем. Короткие фразы, как всегда о капельнице, лекарствах, соцработнике. Вечером Аня уходит, но на прощание я всё же не могу не попросить: «Приди завтра. Как обычно».
И снова та же ночь, то же кресло, то же дыхание моей жены. Дыхание как приговор. Я просиживаю вечность в прихожей, боюсь идти к ней, боюсь смотреть ей в глаза.
Потом Катя стонет я бегу к ней, беру за руку: «Я здесь». Она смотрит так доверчиво, отчего хочется выть почему она не ненавидит, не ругает? Но молчу. Просто держу её ледяную руку. Так сидим до рассвета.
День начинается. Жизнь нет. Я буду делать всё, что должен: лекарства, супы, памперсы. Во всем мире ничего не изменится только это кресло, эта квартира, эта любовь, которую не спасти, и эта измена, которую не простить.
Два мира больше не соединить. Только Катя будет дышать рядом. А я проснусь вновь в том же кресле, тем же немым человеком, который когда-то был живым. Всё остальное ночью и в тишине, которую заполнил её бедный, цепляющийся за жизнь вдох.
Вдох.
Выдох.
Вдох.