Без права на слабость
Владик метался по всей квартире, поглядывал на улицу в окно, будто ждал, что кто-то вот-вот появится из вечерней аллеи. Его ладони, такие маленькие, едва обхватывали огромную коробку с конструктором «Город будущего» коробка казалась живой, будто сердце, бьющееся у него в груди. В голове шумели странные мысли о космосе, и почему-то дом снаружи вдруг напоминал вагон старого поезда на станции Харькова: стены светятся, окна расплываются в мареве, а дальше только ждём.
Мам, ну когда папа вернётся? спросил Владик. Он подпрыгивал на месте, едва не улетая над полом, как шарик, полный ветра. Он же обещал со мной собирать космическую базу! Мы всё нарисовали!
Ирина осторожно присела рядом, словно боялась потревожить зыбкое пространство сна. Она гладит его вихры, даже волосы какие-то не совсем настоящие как у кукол в витрине, а в глазах отражаются лунные дорожки. Слова идут медленно, будто мед растворяют в кипятке.
Солнышко, прости, говорит мягко, словно поёт из старой, потёртой пластинки. Папа задерживается. Работа, знаешь Директор зовёт в свой кабинет, и если не придёшь, накажет борщом без сметаны. Но вот что: к нам скоро заглянет Артёмка! Ты ведь с ним дружишь, нет? Будешь ему рад?
Лицо Владика словно преломилось под водой: губы дрожат, в глазах тяжёлые капли дождя, что бегут по стеклу электрички. Он так тосковал по этой встрече с папой целую неделю терпел «воспитательную работу», ел манную кашу и даже не спорил с соседкой по группе, когда та уронила его картонную ракету. Всё терпел, чтобы только папа пришёл вечером и они бы вместе открыли новый мир.
А он же обещал, прошептал Владик, голос путается в паутине ожидания.
Ирина обнимает его крепко, так что даже тени на стене становятся плотнее. Мамины ладони успокаивают, забирают тревогу себе внутрь.
Слышишь, золотце, я понимаю тебя лучше всех, говорит, дыханием смахивая ворошащиеся облака нереальности. Но папу начальство схватило за штанину. Если не подчинится, и вовсе на выходных оставят, а там уже чай остывает и котлеты высыхают.
Она вдруг вспоминает, что на кухне ждёт нарезанная петрушка и скрученное мясо, овощи как разноцветные камушки с пляжа Одессы. Улыбка у мамы возникает как у клоуна на маскараде: чуть-чуть нарочитая, но упрямая.
А знаешь что? Пойдём-ка поможешь мне готовить ужин! предлагает она. Ты ведь мой главный шеф! А после этого построим наш лунный порт. Представь, каким огромным он будет Артём так и обзавидуется! Как, согласен?
Владикины глаза переливаются, как капли росы на траве возле вокзала. Коробка с конструктором кажется уже чуть легче внутри появляется огонёк интереса. Он машет коробкой, потом маме, соглашается, хоть в душе ждёт папу, как ждут первый день лета.
Ладно, еле слышно соглашается, и солнечный луч наконец касается щёк.
Мама берёт его за руку ладонь её неожиданно тёплая, почти как вода в чайнике рано утром. Они идут на кухню а коробка с конструктором таинственно перекочёвывает на широкий подоконник: оттуда она видит всё. Владик на мгновение представляет, как города и планеты расползаются по окну и начинают расти ввысь: башни из деталей, гуманоиды из гаек, корабли парят прямо над гаражами, а вдалеке колышутся марсианские флаги.
Вскоре он уже на высоком табурете, мама крутится у плиты, а кухня будто то накатом, то отливом превращается в сцену из русского цирка: то скрипит сковорода, то арома́ты плывут сквозь вязкую тишину, а овощи перескакивают с доски на стол. Владик нюхает воздух, и кажется, что даже шторы пропитались уютным запахом жареного лука и хлеба.
Дай-ка мне два самых красных помидора, велит мама с улыбкой.
Владик с серьёзным лицом перебирает овощи. Помидоры крупные как мыльные пузыри, и он выбирает самые ровные. Протягивает их маме, торжественно, будто вручает ордена на школьной линейке.
Настоящий мастер растёт, одобряет мама, взгляд её становится мягким.
Гордый, Владик ощущает себя помощником кулинара где-то на самодельной кухне в Запорожье, и уже строит планы: сначала манты, потом новорожденная вселенная из деталей конструктора.
Полчаса растворяются: запахи мелькают, как слайды на старом проекторе. Мама режет, Владик наблюдает. Всё постепенно преображается на глазах: мясо превращается в таинственные шашлычки, зелень в ковёр, а варево на плите вдруг булькает на татарском языке и зовёт в Байдарские долины.
Когда блюдо оказывается на столе, живот Владика объявляет симфонию. Вилка дрожит, тарелка словно светится жаром.
Мам, мы можем уже есть? спрашивает робко.
Конечно, ласково отвечает мама. Только сначала ручки мыть!
Владик с наслаждением ест еда звучит для него как песня о лете. Взгляд скользит по маме она тоже улыбается, и все тревоги на одну минуту исчезают.
***
Каждые вторые выходные их квартира на окраине Киева наполняется другой энергией: всё вдруг густеет, стены сдвигаются. Артём приезжает. С первых минут становится ясно он будто не на своём месте, всё вокруг у него вызывает недовольство: то зеркало не так висит, то ботинки стоят ах как некрасиво.
Артём садится на диван с телефоном, косится на Владика, который в этот момент создаёт картинные вихри на зеркале фломастерами. Мама разрешила, а ведь у Артёма такого никогда не бывало.
А у нас мама на зеркало не даёт рисовать! напыженно бросает Артём, не отрываясь от экрана.
На кухне Ирина крошит перец, отвечает спокойно, как статуя:
А у нас можно: камера рисует через секунду всё стерли. Разве не красиво выразить себя?
Артём фыркает, осматривает обувь, раскиданную возле двери, как будто ищет улики.
И обувь по всей квартире. У нас дома такого нет.
Папа щенка завёл, тот и устраивает бедлам, спокойно объясняет Ирина. Вот у щенков и спроси.
Артём хмурится:
Надо убирать! Или вы привыкли в бардаке существовать?!
Ирина вздыхает. Чужой ребёнок говорит чужим языком фразы звучат, как зазубренные стихи. Может, так у него дома принято, чтобы чувствовать своё превосходство?
Сам разбросал сам и убирай. Без вас тут всегда порядок, ледяным голосом заключает мама.
Щёки у Артёма краснеют, будто он сейчас взорвётся. Он находит спасительную фразу:
Это эксплуатация детского труда! Разве справедливо?!
Мама смотрит прямо ему в глаза. Голос у неё сиплый, как весенний ветер между панельными домами:
Не уберёшь щенок пойдёт искать новую семью. Ты же сам жаловался.
Она разворачивается и уходит в зал. Артём остаётся стоять, сжимает кулаки, потом скрипит зубами, но спорить не рискует: здесь всё, как во сне, где у взрослых власть настоящая.
Когда поздно вечером возвращается отец, Артём тут же жалуется:
Папа, она меня заставляет убираться и грозит выкинуть нашего щенка! Я всё расскажу!
Папа бросает взгляд на Ирину, реагирует резко, словно его напряжают щетинки на кофте:
Ира, ты зачем так с ребёнком? Он же не чужой тебе. Его голос звенит, как пустой стакан.
Это мой дом. Тут мои правила, отвечает Ирина, не поднимая глаз. Не устраивает встречайтесь где хотите. Щенка не приводить: у Владика аллергия.
В глазах Ирины плещется нескрываемая твёрдость будто она вдруг стала каменной статуей на берегу славянской реки. Всё, что долгое время копилось, теперь звучит вслух: «Я устала, надоело жить чужими правилами. За сыном буду стоять до конца, а остальное не имеет веса.»
Артём всё слышит, молчит, но внутри у него тикает часы. Он убеждён: папа выберет его. Ещё немного, и жизнь изменится, как меняется пейзаж за окном, когда поезд вылетает из тоннеля.
***
Неделя проходит, и Артём снова стоит в прихожей, улыбается слишком ярко. Папа сразу тает хочет свозить сына на рыбалку, построить мост через пропасть непонимания. Но утром всё переворачивается: Владик просыпается бледный и тихий, температура скачет, живот как будто накручен в узел.
Вызови такси и отвези их! недовольно командует Артём, скучая по рыбалке и проклиная болезнь брата. Чего все планы рушить?
В маминых глазах вспыхивает что-то страшное, почти ведьминское:
Ещё слово и в этот дом ты не вернёшься!
Артём хлопает дверью и идёт домой улицы киевские как разбитые шахматные клетки.
В больнице всё как в странном сне: белые стены, плавающий свет, голоса врачей будто бы звучат под водой. Ирина держит руку Владика, поправляет одеяло. Папа нервно ходит по мозаичному полу, в голове тысяча несказанных слов.
***
Владик остаётся в украинской больнице на ночь. Ирина не спит, сидит в неудобном кресле, гладила сынишку по руке шепчет слова на границе яви и сказочного морока. Всем телом она чувствует сон его такой тревожный, тяжелый, будто в нём тоже идут снегопады и метели.
Папа уезжает к бывшей жене, чтобы объяснить Артёму: поезд ушёл, прошлое не вернуть, хоть и хочется немного вернуться во времена, когда все были вместе в одной квартире, где запахи были другими как хлеб с рынка в Сумах.
Когда проходят две недели, Артём сходит с ума от ожидания. На рассвете зонтик раскрывается над парадной: мальчик весь дрожит, хочет на рыбалку, забыть всё плохое, только бы папа был рядом. Но судьба опять шутит: телефонный звонок от начальства рвёт утреннюю ткань сна. Время словно идёт задом наперёд. Рыбалка откладывается и опять.
Только ты и я, завтра рыбалка обещаю, клянётся папа.
Артём верит наполовину, а вторая половина внутри совсем замёрзла.
По кухне бродит Ирина уставшая, лицо как запотевшее окно в поезде. Ей всё кажется тяжёлым и бессмысленным: подросток с утра носится по квартире, хочется просто налить чай и забыть обо всём, хотя бы на час.
Владик тихонько спрашивает:
Мам, можно я мультики посмотрю?
Смотри, только громко не делай, слабо улыбается мама.
И вдруг нелепый, тревожный крик. Посуда летит на пол, кровь как яркий фантик из-под конфет.
В гостиной странная мозаика: Артём, будто великан из другой сказки, придавил Владика подушкой, тот бьётся, кричит беззвучно, как кино немое. Время зависает даже тикание часов будто перестаёт.
Мама врывается, оттаскивает Артёма с такой силой, что тот слетает в угол, ударяется, глаза огромные, сам будто уменьшился.
Малыш, ты как? Скажи, дышишь? руки Ирины дрожат, лицо у Владика белое, ресницы длинные, как у жениха на свадьбе.
Он больно мамочка, шепчет Владик, прячась в её объятиях. Всё внутри мамы стынет, но злость греет лоб.
Как ты посмел?! голос хрипит, как будто вся злоба Киева прорвалась наружу. Она берёт зарядку от телефона, вскидывает руку полоска красная возникает у Артёма на ноге. Тот вскакивает, кричит, вылетает из квартиры:
Папа тебя бросит! Я пожалуюсь в полицию! и хлопает дверью так, что часы замирают опять.
Тогда звонит телефон, и голос папы хлещет в ухо, будто ледяная вода:
Ты в своём уме, Ирина?! Как ты могла?!
Да катись вы, холодно бросает она. Ваш сын едва не придушил моего ребёнка, и у меня всё записано на камеру. На развод подам сама и подам на лишение прав!
Она кладёт трубку и кидается к сыну, обнимает так крепко, что тот словно превращается обратно в утробу, туда, где всё ещё спокойно. Тихо шепчет сквозь слёзы:
Я тебя не дам. Никогда. Всегда буду защищать.
Её любовь это мгновенность, как поезд на станции, который уже успел обдать паром и скрылся за горизонтом. Без сына не жить. Без мужа переступит. Сын песня, воздух, хлеб. И теперь она точно знает: ни одному страху не дадут прорваться сквозь её руки, пока в доме есть место свету и теплуВ этот вечер в квартире стало непривычно тихо. Владик прильнул к маме, уткнулся мокрым носом в её шею, а она гладит его голову до усталости в руках. В окне медленно зажигались огни улиц и, казалось, весь этот город теперь охраняет только она одна.
Через какое-то время Владик вдруг спросил:
Мам, почему всё так сложно? Почему у кого-то всегда нет сил быть добрым?
Ирина долго молчит. За стеклом на подоконнике будто мигает крошечная лампочка внутри коробки конструктора космическая база ждалась прямо тут, дома, в обычной серой кухне. Может, вот он и есть уют: защищать своё, выстраивать дом не из пластмассы, а из терпения и ласки.
Она смотрит на сына и отвечает:
Главное не быть слабым там, где нужно защищать тех, кого любишь. Всё остальное можно вынести: боль, одиночество, даже злость чьей-то семьи. А мы свои города всё равно построим. Видишь, как светятся окна? Это тоже чьи-то маленькие космические станции.
Владик улыбается тихо, как будто шепчет «спасибо» только для неё. За окном гудит вечерний Киев, почти музыка. Они молча идут к окну, вместе смотрят вниз: огни домов, машины, далекие силуэты людей и посреди всего этого их двое, целый мир, который нельзя никому отдать.
Ирина укрывает сына пледом, садится рядом, а конструктор «Город будущего» наконец раскрывается между ладоней. Пусть вокруг всё непросто, пусть будут чужие разлады и буря но сейчас, на мягком ковре среди игрушечных башенок, жизнь снова становится возможной.
Так проходят минуты снаружи бушуют ночные ветры, а в комнате тепло и тихо. И, может быть, именно в эту ночь Владик впервые почувствовал: сила не в том, чтобы не плакать. Сила в том, чтобы выбрать свою мечту и защищать её до конца не имея права на слабость, но всегда сохраняя сердце.