В тихой украинской деревне Красное, укрывшейся среди зеленых холмов и подсолнуховых полей, об Аксинье судачили одно: «Упертая, да гордая!» В этих словах звучала не только упрёк, но и тайное, чуть завистливое уважение к её отваге.
Аксинье только-только минуло семнадцать, когда она заявила всей семье, что будет женой Сергея Гавриленко, и никто иной ей не нужен. Слова звучали решительно, так, будто будущая её и Сергея судьба уже сложена и просто ждёт часа.
Сергей мой будет, с упрямством повторяла она матери Ксении, пока та месила хлеб глаза у девушки при этом горели решимостью. И никакая другая ему не нужна. Я своё счастье сама возьму.
Мать только качала головой и грустно улыбалась, вытирая муку о запачканный передник.
Ох, Аксюша, доченька… Он же тебе одной не обещал ничего. Смеётся, наверное, с хлопцами над твоей прямотой… Не всякого мужчину сердце от слов да уговоров откроется.
Отец Григорий только сердился и отставлял сторону ополоник.
Стыдно, Аксинья! За хлопцем как малая ходишь. Мужчина должен добиваться, а не наоборот! Не доросла ты ещё, видно, до ума.
Я, тятя, не за парнем бегаю, отвечала она, подбородок выставив, а за своим счастьем иду.
Брось это, ладно! Девке пристало? Срам один, поддерживал отец.
Сестра Дарья, всегда житейская и с колким юмором, вовсе резала прямо:
Ты глянь, он же с Галкой у реки гуляет! А вчера Лизу до дома провожал… Твоя настойчивость его, Сергея, доконала как назойливая майская муха. Оставь уже его в покое-то.
Но Аксинья лишь сильнее сжимала губы, а взгляд её становился еще решительнее.
А я всё равно своего добьюсь! Вот увидите. Ни Галки, ни Лизы не помешают. Ему просто понять осталось, что он со мной будет счастлив.
И она жила этаким азартом подстерегала Сергея у конюшни, где он лошадь поил, будто между прочим, или «случайно» сталкивалась у колодца, шумно брякая ведром. Она не делала тайных вздохов из-за угла, а заявляла о своей симпатии осязаемо, громко, отчего вся деревня за ней вслед улыбалась.
На субботних танцах, где в клубе пахло махоркой и «Черемухой», Аксинья всегда первой звала Сергея на вальс прямо, без ложной стыдливости. А он, высокий и крепкий, с искренними, веселыми глазами, поначалу только посмеивался в ответ, а потом стал избегать длинную Аксиньину косу, переходя на другую сторону улицы, если замечал.
Порой отшучивался громко, порой махал рукой, будто отгонял назойливое насекомое. Но сердце его не было каменным.
Однажды, когда Аксинья наблюдала из-за амбара, как Сергей, раздевшись до рубахи, рубит дрова, он вдруг обернулся и поймал на себе её взгляд. И улыбнулся совсем по-другому тепло, немного смущённо, по-доброму удивлённо.
А вечером, провожая её из клуба, он задержался у забора и вдруг между прочим дотронулся до её косы:
Коса у тебя тяжелая, мягкая… Никогда не думал, что так приятно будет, сказал тихо и сам смутился, отвёл глаза.
Этой фразы ей хватило, чтобы в душе зажёгся новый, яркий костёр. Вбежала домой как на крыльях, и вся счастливая, вернула в сердце надежду.
Но на её мечты серой тучей налетела война. В деревню сходу пришла весть собрали мужчин и провожали их всем скопом, с плачем. Сергей ушёл одним из первых в украинские войска. Аксинья стояла в стороне, не отрывая глаз как он доспроста запрыгнул на «газик», как последний раз махнул матерью рукой.
Через пару дней добыла у Марии Гавриленко адрес полевой почты. Писала ему настойчиво, долго, по-деревенски просто и искренне: рассказывала, как корова Полтавка отелилась, как с соседями борщ варили, как наводненила огороды весной, а от чёрта все страдальцы живы… Писала о вере, что ждет, что верит всё вынесет и дождётся.
Ответы приходили короткие, хмурые, сухие и не ей, а скорее матери Сергея. Мария Гавриленко передавала скромный листочек и вздыхала:
Тебе, Аксюша, вот письмо. Живой он, служит, не жалуется.
Аксинья читала до дыр: «Аксинья, сообщение получил. Жив, здоров, спасибо». Ни нежности, ни искры чувства. Большинство уже сочувствовали, но она продолжала писать.
Письма постепенно становились все теплее, глубже, по-домашнему настоящими. Аксинья делилась о жизни: о работах в колхозе, о том, как женщины и подростки горбатятся, и как ждёт возвращения с фронта.
Осенью 1943 пришла похоронка погиб отец Сергея, Иван Христофорович. Мать будто усохла, глаза помутнели. Весь дом остался печальным, без тепла.
На следующий день у порога появилась Аксинья:
Мария Ивановна, позвольте помочь, тихо сказала. Воды принести, еды приготовить, огород убрать. Не одна вы теперь.
Иди к себе, у тебя, поди, своих хлопот хватает, пыталась отказать Мария.
Все подождет. Пусто вам сейчас одной…
И с того дня стала Аксинья домом помогать: то узор вышить, то за компанию что-то сготовить. Всласть болтала за разными новостями и дом Марии не тонул в тишине.
Однажды, когда Мария не выдержала и разрыдалась на фотографию мужа Аксинья села рядом, обняла.
Плачьте, мамочка! Лучше выплакать горе, чем хранить его в душе.
Само слово «мама» вырвалось непроизвольно и Мария только сильнее прижалась, отпуская боль.
Аксинья стала родной, сестрой и опорой дому. Когда зимой 1944-го Мария, возвращаясь с проруби, упала и сильно сломала ногу, девочка сама взялась за заботы. Ничего не боялась: хозяйничала, готовила, мыла, лечила, училась не отходила от немощной ни на шаг. Дом в порядке, всё идёт своим ходом.
Зачем ты всё это делаешь, милая? кашляя, спрашивала Мария. Я ведь тебе не мать. А сын мой… кто знает, вернётся ли?
Я вам как родная, твердила Аксинья. А Сергей обязательно вернётся домой.
Мария поправилась, хоть и осталась прихрамывающей. Аксинья возвращалась домой, но всегда появлялась помочь, поделиться новостями, на огороде покопаться. Вместе встречали майскую победу: плакали и смеялись, перечитывая короткие весточки Сергея.
Вернулся Сергей осенью 1945-го: похудевший, с орденами у матери слезы, у всей семьи праздник. Мария рассказывала сыну о жизни: о смерти отца, о зиме, о переломах.
Мама, как ты одна справилась? Почему письма были такими скупыми?
Не хотела тревожить. А помогала мне Аксинья, Мария светилась благодарностью. Без неё ни один день бы не прожила!
Сергей, слушая, представлял ту, девочку с второй улицы, но теперь это была молодая женщина с сильным характером и добрым сердцем. Сожалея о былом своем недоверии, подумал: какое было глупое сердце у него.
Днём о возвращении Сергея на весь хутор рассказал соседский мальчик. Сердце Аксиньи гулко забилось хотела бежать на встречу, но мать охладила:
Сиди, не срами семью! Сам придет, если надо.
Она осталась, глядя в окошко.
Сергей пришел наутро. Аксинья встретила его на крыльце: простая, скромная, чуть смущённая, но счастливая.
Здравствуй, Аксюша, сказал Сергей тихо.
Здравствуй, Сергей. С возвращением…
Пойдёшь прогуляться? спросил он неуверенно.
Прогулялись по полю, сели у старой вербы у воды.
Спасибо тебе за всё, начал он. Мама рассказала, как ты её спасла. Не знаю, как и отблагодарить.
Не за что, опустила взгляд Аксинья. Мне по душе было, вам помогать.
Почему? Я ведь с тобой, как дурак, оборонялся, не писал, думал отстанешь!
Потому что у меня сердце такое, честно сказала она. А ещё потому что, Сергей, я тебя люблю. Всегда любила.
Он опешил но что-то впервые вижу в ней женщину, а не наивную девчонку. Пришел к ней на следующий день, и через день. Стали встречаться у вербы.
Зимой, когда подмерзло, Аксинья пару раз заходила к Сергею помочь матери, чаю заварить. Сердце его менялось. В начале марта, катаваясь с горки, он впервые решился:
Аксинья, выходи за меня!
Но девушка улыбнулась и тихо сказала:
Нет, Сергей.
Как нет?! изумился он.
Потому что не хочу замуж из благодарности или жалости. Только если скажешь, что любишь меня. Не иначе.
И ушла. Сергей стал ловить себя на том, что ищет её глазами, тянется, скучает. Весна в тот год ранняя и всё словно выкристаллизовалось: он понял любит. Любит за упрямство, за ласку к его матери, за всё.
Широко заявился к ней домой, при всей семье, сказал:
Я не из долга пришёл а потому что люблю. Что без тебя, Аксинья, пусто мне и больно. Если скажешь нет” буду ждать у вербы, сколько нужно.
Комната замолчала. Аксинья не скрывала слёз они были радостные.
Да, Сергей, кивнула тихо, выйду я.
Свадьбу сыграли поздней осенью, когда поля убраны и в доме уют. Новая семья, где всё держалось не на страсти, а на верности и доброте.
Детей у них двое дочь Лариса и сын Иван, в честь погибшего деда. С годами добавились внуки, а потом и правнуки. Аксинья и Сергей прожили жизнь долгую и тихую. Любовь их прошла суровые испытания и, словно украинское поле, каждый год давала красивые плоды в верности, в заботе, в вечерах у окна, где в старости они глядели, как над полями заходит солнце в том самом цвете, что был в ситцевом платье невесты в день их помолвки. И было в этой вечной спокойной любви столько света, что ни одна буря не могла погасить это счастье.