Деревенская…
Сегодня вновь перебирала в памяти свое детство, вспоминая, как мы жили в селе под Харьковом. Я, Лариса Пологова, была старшей дочерью в большой семье. Выросла я крупной и высокой, плечистая, прямо из породы крепких украинских женщин. В школе, конечно, пытались меня дразнить: кто “Гулливер” обзовет, кто “Богатырша”. Только никому эти прозвища ко мне не прилипали я умела постоять за себя. Бывает, смачно отвечу и больше ни у кого желания не возникает подшучивать.
Шли годы, взрослели все. Со временем ребята стали ценить меня: подругой хорошей звали, за справедливость и доброту уважали. Обиженного всегда жалею хоть детвора, хоть кошка, хоть щеночек. За себя и других горой всегда.
Старшей дочке, да еще в большой семье, нежности и родительского тепла не так уж и много достается. Все малыши на моих руках, а свои дела и учеба уже потом. Но и в школе училась я хорошо, и с подружками гуляла, как положено.
Первое настоящее тепло от мамы я помню до сих пор. Мне тогда шестнадцать исполнилось. Никола, наш самый младший, сильно заболел, кричал всю ночь. Только у меня на руках затих, засопел, уснул. И тут мама, Нина Григорьевна, смотрит на меня усталыми глазами и говорит: «Ах, дочка, ты настоящее мое сокровище». Погладила меня по волосам и поцеловала в макушку.
Я ей: «Мам, иди хоть немного приляжь, я с Николой посижу, если проснется, покачаю. Вот ты вся избилась и без сна ходишь уже третьи сутки». Мама уперлась: «Тебе ж завтра в школу, Лариса. Экзамены на носу, устала будешь». А я смеюсь: «Я все уже знаю, на крайний случай пропущу день. Ты главное, отдохни, тебе же потом еще с ним возиться».
И сказала мама, смотрит мне в глаза: «Дочка, ты у меня выросла А я все не замечала, всё домом, младшими. Прости, если что» У меня аж внутри защемило, но я ей тут же: «Мам, я всегда чувствовала твою любовь, а что обязанностей больше так и свободы больше было».
Ведь когда все дела сделаю, могли меня с младшими отпустить спокойно к реке гулять и на поле бегать, лишь бы Верочку и Севку брала с собой. И никогда мне никто не мешал.
Потом мы вспоминали, как Ваня Панкратов из богатой семьи игрушки приносил, чтобы малышню разыгрывать, и как дружно мы всей компанией собирались у нас.
В ту же ночь, когда дочка дома, а мать не спит, разговорились мы с мамой по душам. Я ей, про планы на будущее: «Хочу дальше учиться, в город поеду. Деревенская у нас школа всё здесь проще, а в городе потребуют, знаю. Придется доказывать».
Мама притихла. В городе у нее сестра тётя Тамара, экономист на большом заводе, всю жизнь одна. Вот и предложила тогда тетя: «Лариска, приезжай в Харьков, поживешь у меня, пока учиться будешь».
Мама вздохнула только: «Что ж, время пришло, доченька. Ты всегда нам помощницей была, но нужно и собой заняться. Учись раз умная уродилась». Я аж плечи расправила. Волновалась вдруг не пустят, ведь дом без меня совсем заглохнет… Но вот, поняли и отпустили.
Поступила я в харьковский университет, и началась студентческая жизнь. Села мне присылали пакеты: мясо, яйца, творог, масло домашнее такого ни в каком гастрономе не купишь! Тетя Тома качала головой: «Что же вы всё так тянете, нам столько не съесть!» А у меня, пока жила в общежитии, было полно друзей: мы устраивали пиршество, делились с теми, у кого родителей не было или на стипендии жили скромно.
У подружек кавалеры появлялись один за другим. Я не горевала, хотя долго была одна. Мне хватало внимания то моргнет кто, то улыбнется. Конец четвертого курса вот когда появился Эдик
Познакомилась я с Эдуардом на студенческой вечеринке сама притащила пару авоськ, Юрка мне помогал, привычно подтрунивал: «Ты и сама меня вынесешь». Мы с Юркой давно дружили он худой, мелкий, а я всегда крупная. Так и подтрунивали над ростом друг друга.
В тот день он подвёл меня к Эдику ладный парень, модно одет, холёные руки. Девчат таких любит. И мне, признаться, понравился… Сначала он обходительно узнавал, всё ли удобно, сам пакеты донёс. Потом стал появляться часто в нашей компании.
Не сказать, чтобы за мной явно ухаживал, но виделось: взгляд задерживается. Как-то Юра и сказал ему напрямик: «Ты на Ларису смотришь, а сам ни шага». Тот только усмехнулся: «Ну не знаю, она деревенская…».
Я случайно слышала потом их разговор. Эдик говорил, что с такими, как я, хорошо, но свою жизнь он не видит рядом с «большой деревенской девушкой». Я будто застыла внутри все ледяное стало, но снаружи как будто и не задело. Все равно наши отношения завернулись. Сблизились мы, даже вместе ночи проводили, но моей семье и друзьям он худо-бедно не представлялся никогда. В компании держался ровно, ласки берег, а открыто о наших отношениях не заявлял.
Зато в тяжелую минуту помог мне пережить смерть тёти Томы она скончалась внезапно, тромб оторвался. Я не помню, как хоронили, не помню поминальные хлопоты, но всюду Эдик был рядом, не дал мне пропасть от горя.
Квартира осталась мне по завещанию такого даже не ожидала. Вот так и получилось, что мы переехали жить вместе. Работу я нашла хорошую в рекламную компанию пригласили, и зарплата достойная сразу пошла, где-то 27 тысяч гривен ежемесячно, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.
Жили мы вроде бы и хорошо. Я готовила, по привычке деревенские блюда борщ, котлеты, вареники. На работу шла как на праздник, любила компанию и свой уютный дом. Но вот Эдика стала тянуть в его прежнюю жизнь, где девушки худосочные, модные кофейни с латте и музончики в стиле инди, а не домашний клубничный компот в трехлитровых банках. Вижу, грустнеет, всё чаще молчит за ужином. Я его на разговор а он замыкается.
Однажды возвращаюсь домой неожиданно из кухни доносится мужской голос. Слышу слова Юры: «Ты чего, не ценишь счастье? Лариса не девица на пару вечеров, это настоящая женщина, таких не сыщешь». А Эдик шепчет: «Не могу я с этой верзилой. Хочу тоненькую, хочу свободы, боюсь осуждения друзей».
Я стояла за дверью и не верила ушам. Боль накрыла волной как ледяная вода. Потом медленно подошла, собралась, вещи его сложила в дорожную сумку. Он зашёл: «Лар, ты чего?» Я только и сказала: «Тебя больше в доме не будет». Он пытался что-то объяснить, оправдываться, но у меня внутри будто бы что-то оборвалось. Сказала, чтобы уходил, и попросила не возвращаться.
Ночью все проревела, но ни одной слезы Эдик больше не увидел. Потом работа, ремонт, ушла с головой в дела. Однажды приехала в село, повидалась с родителями. Осознала: моя сила здесь, в корнях, в собственной простоте, в правде.
Когда вернулась в Харьков, Эдик стоял у подъезда с цветами, просил простить, обещал, что всё осознал А я смотрела на него и понимала пустота, ничего не шевелится внутри. Прошло.
Спустя время встретила Михаила. Неяркий с виду мужчина надежный, не боится жизни настоящей, а не фантазийной. С ним создали семью. Эдик ещё звонил, писал, обещал, что изменился, что жалеет. Но я знала: хватит. Жизнь одна, тратить её на того, кто не ценит глупо.
Сейчас, оглядываясь, понимаю, что осталась верна себе и той девочке из деревни под Харьковом. Пусть гордая, пусть простая, но настоящая.