Предел материнской любви
По странной причине Ирина Константиновна третий раз набирает один и тот же номер. Дважды до этого она сбрасывает звонок раньше, чем зазвучит даже долгий протяжный гудок, который здесь слышится как колокольный звон взаперти старого храма в Харькове. Она сидит на крошечной кухне в своей обновлённой хрущёвке, смотрит через москитную сетку на переломанный двор, где детская карусель крутится сама собой, скрипя и рассыпая краску едва ли не на берёзы. В голове странная думка: будто она не должна тревожить, ведь в этом городе всё движется по своим законам.
Но когда Дарина снова, как призрак из другого измерения, выскакивает из детской со словами: “Мам! Лёшка снова блюёт радугой!”, Ирина Константиновна понимает сопротивляться сновидению бесполезно.
Наконец, Марат поднимает трубку на шестом призрачном гудке.
Алло, мама, голос мерцающий, как студёная вода под ледяной крошкой. Наверное, он купается в экране монитора, как карась в луже, где нет даже лягушки.
Маратик, здравствуй, голос её тоже тянется к чему-то далёкому, будто по подмороженной колее. Прости меня, родной, за беспокойство… Занят?
Работаю… Что случилось?
Тут беда приключилась. Дарина сама, муж на шахте под Мариуполем, у детей температура под сорок пять гривен, младший как высохшая веточка, ни капли не пьёт. Я рядом. Но нужна больница, быстро, пока не обернулось в злоключение.
Молчание. Слышно дыхание сквозь метель.
Мам, вызови скорую.
Скорая прибудет только во сне не раньше пяти часов. Очередь такая, что только в сказке лечат. Помоги, ты мог бы забрать нас и отвезти в приёмное отделение? Я на такси боюсь как-то невыносимо с тремя больными, всех держать во сне.
Мама, в голосе надлом, как сломанная ветка, сегодня у нас с Алисой годовщина: месяц свадьбы ресторация на площади Свободы, бронь на семь. Алисе важнее ничего нет: платье, букеты, зеркало и любовь.
В груди у Ирины Константиновны не сердце, а пара ржавых железок, что свернулись в клубок в районе плеча.
Марат, деточки болеют. Дарина сейчас сама, ей, как русальной вдове, помощи не найти. Я старая, руки слабые, не вынесу всех.
Ты не старая, мама. Ты у меня моложавая, всего шестьдесят восемь. Вызови такси “Надежда” скину тысячу гривен, хватит?
Дело не в деньгах…
Мама, я не могу, говорю же. У нас с Алисой этот вечер выстроен, как храм в миниатюре попробуй тронь. Она же расплачется. Ты должна меня понять.
Она молчит, даже тени не видно в сновидении, только дыхание в трубке, будто кто-то за дверью.
Мама, не злишься?
Нет, сынок, не злюсь.
Хорошо. Три тысячи на карту хватит?
Хватит. Спасибо.
Мне нужно делать презентацию, обнимаю. Не болейте.
Он отсоединяется, как обрывок от облака.
Ирина Константиновна сидит с телефоном напротив старого самовара, глядя в стену, где слышится Дарино уговаривание детей, пронзаемое визгом, словно кошка загнана в угол снов. Младший вопит, старшие кашляют. В воспоминании её Марат из детства: упавший с турника возле заброшенных гаражей на улице Полтавской, рука сломана, слёзы иссушают бледные веки, она подхватывает его, бежит сквозь берёзовую рощу в травму никаких пальто, только материнская шубка из заботы.
Он был её мальчиком: с большими глазами, похожий на Чебурашку, дразнили а она приходила в школу, как медведица, разгонять ветрила насмешек.
Теперь в трубке голос другого: мужчины, квартиры на Салтовском массиве, машины за сто тысяч гривен, жены-стилистки, ресторации с итальянским названием, которое она и не выговорит.
Оставив телефон на столе в образе рыбы, она выходит к Дарине.
Дарина сидит на полу, младший, Артёмка, горячий, мокрый, как будто из бани, лежит у неё на коленях. Семилетний Лёшка на диване глаза, словно стеклянные шарики, девочка Соня спит на ковре, свернувшись клубочком, совсем как кошка, которой снится молоко.
Ну? Дарина говорит сквозь засахаренный мёд отчаяния.
Поедем на такси, шепчет Ирина Константиновна, сейчас вызову.
Дарина кивнула никакой соли на щеках, слёзы испарились на солнце усталости.
Марат не сможет?
У него вечер день рождения брака.
Месяц? усмехнулась Дарина. Ресторан дороже жизни племянников всё ясно.
Не говори так… голос матери идёт отдельно от сердца, как и положено в сновидении.
У всех свои дороги, соглашается Дарина, и становится тише, свет лампы гаснет на полуслове.
Артёмка стонет, выворачивается мокрое пятно на штанах Дарины расползается, будто пятно сна на простыне. Она только крепче прижимает сына, шепчет: “Скоро доктор, потерпи”.
Вызов такси как колдовство. Через полчаса подъезжает машина: водитель, мужик с лицом степного лиса, озирается подозрительно.
Все ваши?
Все. На Детскую, на проспект Леси Украинки.
В салон не стошнит? насмешка застряла между зубами.
Не ваша забота. Багажник открывайте.
Плечи водителя сугробы. Открыл, взяли пакеты вода, полотенца, документы.
Ирина Константиновна садится назад с Артёмкой, напротив Дарина с Соней, Лёшка впереди, лбом к стеклу.
Едут, улицы текут, как вода сквозь сито. Вокруг одни торговые центры люди возвращаются, и машины гудят, лысые деревья машут ветками. У Артёмки руки как стеклянные палочки мать держит крепко. Поясница скулит, врач велел мазать, но времени нет: жизнь быстрее, чем сны.
В окне мелькают рекламные вывески, фонари, лица размытых людей. Мысленно о сыне. Вырос ровный, учёный, первым делом после вуза работать, матери помогать. И правда каждый месяц пересылает десять тысяч гривен, “это, мама, не деньги…”
Потом женился на Алисе красавица, с укладкой. В салоне стилист, теперь в агентстве: бренды, реклама, короткие слова, которых Ирина Константиновна не может повторить. На свадьбе все в свадебном дыму: музыка, смех, речные чайки гуляют под потолком. Теперь у него всё жильё, машина. Дети у Алисы “ещё не время”, надо для себя пожить мать молчит.
У Дарины дети сразу, как первые ростки весной. Бывший муж под Кривым Рогом на вахте рубли на алименты, но сам являет себя редко. Дарина продавец в “Сільпо”, квартира съёмная, мама сидит с малышом, варит супы, читает сказки. Новый муж Алексей, честный, сильный, но тоже в разлуках. Она выматывается, мать всё понимает приезжает на недели, помогает, борщи, ползунки, прогулки.
А Марат звонит по воскресеньям как будто из другого мира: “Как дела? У нас всё Алиса в Египте, я проект закрываю. Ладно, мам, мне пора”. Мать не жалуется, радуется его счастью.
Но теперь, после этого звонка, что-то лопнуло, как нить во сне.
У больницы очередь из пациентов, врач то и дело исчезает за дверью, народ кашляет, кто-то плачет. Ирина Константиновна и Дарина сидят, обнимают малышей, Артёмка как тряпичная кукла, Лёшка стеклянные глаза, Соня спит, не просыпается. Час, другой как река без воды.
Почему он не приехал? шёпотом, словно в доме отключили свет.
Не знаю, доченька…
Я бы для него всё отдала, всю себя, Дарина плачет в макушку Сони.
Тише… Не сейчас…
Когда тогда… Я одна, муж на севере… А он еда важнее семьи?
Видимо, отвечает мама. Не ругает, не учит, просто как снег ложится на крышу.
В кабинет попадают к ночи: врач молодая, как сон. Капельница, регидратация, госпитализация младшего. Остальные домой под ответственность бабушки.
Такси ночью город, как река в тумане. Квартира Лёшка и Соня в кроватях, лекарства, укрыть, поцеловать. Мама садится за стакан чая, но не пьёт. Только смотрит в стекло, где никого нет. Телефон тёмный, как дыра.
В мыслях её мальчик, что ел пирожные, смеялся над утками и звал: “Мама! А эта утка как я!”. Домашние работы, визиты, всё кануло в Лету. После свадьбы Алиса заняла всё пространство, мама стала тенью.
Теперь уже не вторая, а никакая.
Ресторан важнее внуков, платье важнее семьи, месяц значимее матери. В окне мерцает фонарь, скоро и он мигнуть перестанет. Здесь всё так: просишь помощи получаешь деньги или вежливое “извини”.
Вечер в ресторане для сына, вялый коридор для матери. Она не плачет пустота крепче слёз.
Она слышит, как кашляет Лёшка даёт воду, температуру меряет, переживает за Соню. Утро звонок от Дарины: “Капельница пошла, к вечеру выпишут”. Дети воспрянули. Всё хорошо.
Но Марат не звонит. Она угадывает его настойчивость в какой-то момент сбрасывает дважды, потом берёт трубку.
Мама, почему не берёшь? Волновался…
Была занята.
Всё хорошо? Дети в порядке?
В порядке.
Пауза, бестелесная.
Ты злишься?
Нет, Марат.
Тогда ладно, целую.
После этого тишина, космическая, вечная, как между двумя планетами.
Детство ушло, работа закончилась, двое детей выросли в разных снах. Муж умер сердце не выдержало. Сама, как титан, сдирает себя на копейки, чтобы дать детям учёбу, хлеб, одежду. Гордость за сына теперь обманутая.
Он не плохой. Он просто чужой. Он живёт в мире, где лучше улыбнуться Алисе, чем держать за руку сестру. Где обида матери не событие даже в забытой ячейке памяти.
Время идёт: Дарина возвращается домой, дети вылечиваются, Виталий звонит интересуется, Ирина Константиновна ещё неделя как призрак приживается у них, борщи, стирка, игры. Марат звонит коротко, раз в неделю. Предлагает: “Приезжай к нам, Алиса пирог печёт”.
Некогда мне, сынок, отвечает.
Зима скользит в весну. На даче у Дарины цветы, внуки, пироги, радости. Дарина спрашивает про Марата.
О чём говорить?
Ну, о том вечере…
Не надо.
Всё равно ведь сын.
Биологически да, усмехается мама. А по сути есть только те, кто рядом.
В день рождения приезжает сын с подарком, с пледом. Чашки чая, разговор через стеклянную панель мира.
Мам, почему ты не та? Я чувствую…
Ты взрослый, у тебя всё своё. Я раньше была нужнее, теперь просто фонарь на углу.
Сын спорит: “Я помогаю деньгами, не пью, не изменяю, звоню ведь!” А ей ничего не надо.
Ты сделал выбор, и это твое право, говорит она. И моё принять.
Сын хлопает дверью. Мама чай переливает в раковину, складывает плед в шкаф. Слез нет, пустота как во снах без смысла.
Он звонит не берёт трубку. Он приходит не открывает дверь. Проходит лето: солнце, дача, салаты, детские визги.
Вечер, веранда, Дарина спрашивает:
Мам, не жалеешь?
Не о чем жалеть, дочка. Того Марата давно нет.
Но он сын?
Сын это тот, кто рядом, когда больно. А меня поддерживает только ты.
Дарина обнимает её. Они молчат. Ночь пахнет малиной и забытой глиной.
Свет уходит, фонарь напротив мигает напоследок. Где-то по ресторанам бродят счастливые, по дорожкам внуки.
Жизнь идёт своим путём: с близкими, кто рядом, кто держит за руку не под свечами ресторана, а в кухне старой хрущёвки, в саду с мокрым веником, в утреннем смехе.
Сын выбрал свой путь туда, где мать и дети лишь фон позади торжественной жизни. Пусть идёт.
А она идёт своим: среди пирогов, рассветов, объятий. Этого, как оказалось, хватает.
Всё проходит, даже материнская любовь. Когда твой ребёнок уже тень из снов, и любить некого.
Ирина Константиновна выпила свой последний чай, закрыла глаза и уснула без снов о Марате.
Он остался там, где снимают старые фотографии. А она здесь. С теми, для кого её любовь не слово, а жизнь.
И этого хватает.
С лихвой.
