Понимаешь, я была безмерно счастлива как женщина. Безмерно.
Он собирался на операцию, а она все последние дни старалась его поддержать. Операция плановая, давно назрела, врачи говорят ничего страшного, все поставлено на поток, займет пару часов, анализы хорошие, сердце крепкое… Она как заведённая повторяла одно и то же: всё будет хорошо. Он лишь тихо улыбался, легко сжимал ее руку и молчал. Ей казалось, он не слышит, не слушает ее, словно она говорит в пустоту, сама себя пытается успокоить, сама себе что-то доказывает.
И правда он слушал, но не слышал. Просто наблюдал, как она движется по их квартире в Днепре. Как сервирует стол, как пьёт чай, заботливо сваренный им утром на завтрак. Как тревожится и нахмурившись смотрит в окно. Как по сто раз пересчитывает в пакете его больничные вещи. Как напоминает не забудь позвонить сестре на другой край света, в Канаду.
Уже много лет они жили только вдвоём. Половину той жизни, что прожили с родителями, сыном, внуками всё позади. Родителей давно нет, сыну купили отдельную квартиру. Остались вдвоём, но по субботам, как прежде, накрывали праздничный стол, собирали друзей. Летом выбирались за город, на дачу. И всё время гуляли, держась за руки.
Им обоим за шестьдесят, а руки всё так же не разомкнуты.
Их трудно было представить порознь. Даже имён по отдельности никто не называл. Всегда вместе: Ольга и Григорий.
Что они прошли не пересказать за вечер. Она из детдома. Однажды, когда уже вырос её сын, вдруг объявилась мать. Больная, одинокая, никому не нужная. Ольга не раздумывая забрала мать к себе, в тесную квартиру в Днепре. Все у виска крутили, мол, зачем? Мать ведь когда-то совсем малышку оставила, бросила и не вспоминала. Но Ольга не могла иначе: ведь если она её бросит, будет так же больно, как было когда-то ей самой. Она не могла себе этого позволить.
Мать провожали вместе с Григорием. Она пролежала несколько лет, а под конец жизни и рассудок потеряла. Но Ольга и Григорий молча ухаживали: кормили, поили, меняли постель, ставили уколы…
Ольга всё могла вынести. Когда рядом был Григорий. С ним ничего не пугало.
В день операции она его проводила, и осталась сидеть под дверью. Ждала. Обычная операция, говорят ничего страшного, но в голове всё равно сумбур. Григорий ведь никогда сильно не болел, и теперь было так странно просто ждать окончания его операции.
Нащупала в сумке какой-то конверт. Удивилась откуда? Вытянула письмо от Григория. Когда он успел? Как попало в сумку? Всё время вместе, она бы заметила… Развернула.
Письмо было странным. Будто бы прощальным. Ольга сидела, боясь шелохнуться. Всё поняла ещё до того, как врачи вышли из операционной.
Обыкновенная операция. А сердце не выдержало, остановилось. То самое крепкое, любимое, родное сердце.
Потом похороны, валерьянка, пустота, боль чужая и нечеловеческая. Ольга взяла свою старую кофту из шкафа и в кармане нашла листочек смешная записка от него. Голова закружилась. Нашла ещё одну в зимнем пальто. И снова записка, с его кривой рожицей на полях.
Вся квартира была усыпана его записками, написанными им до операции. Открывала ящик находила записку. Садилась за стол ещё одна.
Сначала она плакала. Не могла даже почерк его видеть так больно было.
Потом стала читать. В каждой его шутки, его забота, его поддержка, его любовь. Он был живой и настоящий в этих записках, словно где-то рядом.
Ольга смотрит на меня, в глазах слёзы и свет:
Понимаешь, мне даже признаться в этом стыдно. Вроде кругом горе, беды, не до счастья, у всех свои жалобы… А я была очень, очень счастлива как женщина. Мне не рассказать никому этого. Но я была счастлива.
И вот уже десять лет, каждый вечер, Ольга перечитывает его записки те, что находила потом по всей квартире. Те, что не дали ей тогда сойти с ума. Те, что до сих пор хранят в себе его тепло. И его бесконечную любовь.
