Вторая мать
Бумаги, которые вы хотите мне подсунуть, я уже видела, Екатерина Петровна. Второй раз не выйдет.
Она и бровью не повела. Стоит в дверях моей собственной кухни, в песочном пальто с блестящими пуговицами, сумочка на сгибе локтя как барыня, будто не зашла на чай, а явилась вынести приговор. Пахло от неё дорогими французскими духами, те самые, что Саша привёз ей из Киева на именины, за которые она долго причитала, какая у неё замечательная дочь, в отличие от некоторых.
Валюша, ты всё не так поняла, сказала она тем голосом, который я давно научилась понимать, как по нотам, сверху мягкий, внутри камень. Я тебе добра желаю. Только добра.
Я поставила чашку на стол. Руки мои были спокойны, а ведь год назад ещё тряслись от одного лишь её взгляда.
Вы мне столько добра уже пожелали, что год из тоски выбраться не могла. Хватит, пожалуй.
Она чуть сощурилась. За этим прищуром почти всегда шло что-то неприятное. За семь лет знакомства я это усвоила.
Ты устала, я понимаю. Врачи, лекарства, бесконечные поездки по клиникам. Потому я и пришла помочь. Просто небольшое заявление, чтобы переоформить…
Что переоформить?
Ну, некоторые документы. Финансовые. Чтобы ты, если что, была защищена.
Я смотрела на её тонкие пальцы в узких кольцах, на папку в руках как будто букетик.
Давайте сюда, сказала я ровно.
И впервые в жизни она замялась. На мгновение. Потом всё-таки протянула папку. Я открыла её тут же, не садясь. Лист первый. Второй. На третьем остановилась и перечитала дважды, не поверив сразу.
Это было заявление на развод, аккуратно напечатанное, с моими именем и фамилией. Не хватало лишь моей подписи.
На кухне стало глухо, так что слышно было, как за окном проехал троллейбус, где-то хлопнула дверь.
Вы я не сразу подобрала слова. Пришли, чтобы я сама подписала развод с собственным мужем? И это, по-вашему, «добро»?
Валюша, ты не понимаешь. Саше нужна настоящая семья. Дети. А ты столько лет ни радости, ни будущего. Ты его мучаешь и себя Отпусти это было бы по-настоящему благородно.
Я закрыла папку и положила на стол почти бережно, хотя внутри всё горело.
Уходите из моего дома, тихо сказала.
Валя
Вон, пожалуйста.
Она ушла. Я осталась на кухне с этой папкой и запахом её духов и с ощущением, как будто простояла на краю бездны едва шагнула назад, в последний миг.
Мне тогда было тридцать лет. Саше тридцать два. Пять лет в браке, четыре из них в попытках стать родителями. Со стороны выглядит как “не везёт”, а на деле это ежемесячная надежда и разочарование; анализы, протоколы, уколы, к которым нельзя ни плакать, ни сердиться «нервы вредны», надо быть спокойной и думать о хорошем.
Я пыталась думать о хорошем. А свекровь в это время через знакомых судачила: «У Валюши, видно, с нервами не в порядке», «запустила себя бедная». До меня, конечно, доносили. Город у нас маленький Одесса не Москва, весь Саратовский район на ушах.
Саша тогда был в командировке часто ездил по объектам, работа такая. Звонил по вечерам, говорил усталым голосом «люблю», а я берегла его не говорила о плохом, то ли для него, то ли для себя.
В тот вечер, когда Екатерина Петровна ушла, я ещё долго смотрела в окно на промозглый киевский ноябрь пустые дворы, мокрый асфальт и черные ветви над тёмными машинами. Мимо прошла женщина с девочкой в румяном комбинезоне. Девочка прыгала по лужам, громко смеялась, а мать чуть крепче держала её за руку, не ругаясь.
Я думала вот оно счастье: ничего особенного, просто ребёнок, радость, рука в руке.
Саше в тот вечер не сказала ничего не хотела, чтобы он переживал там, за сотню километров. Только что скучаю. Он пообещал, что скоро приедет, и тихо добавил: «люблю тебя». И я верила ему.
А потом пошла неделя, что изменила всё.
В среду позвонила Оля Симонова ещё со школы подруга. Голос у неё был таким осторожным, будто несёт нечто тяжкое.
Валь, ты слышала, что по тебе говорят?
Что?
В поликлинике и в парикмахерской. Будто у тебя кто-то появился, другой мужчина.
Я молчала несколько секунд и ясно поняла, откуда растут сплетни.
От кого это?
Ну, вроде как тёща Саши на дне рождения Свете Коробовой сказала Валя, ты же знаешь я ни слову не верю, просто думала предупредить.
Спасибо.
Я не плакала. Села на диван и больше не могла понять за что? Я не делала ей зла, всегда почтительно, даже подарки подбирала по совету Саши, всегда называла по имени-отчеству. Чем я ей так опостылела тем, что рядом была с сыном? Тем, что не смогла забеременеть? Или казалась слишком обычной учительницей младших классов в школе на улице Леси Украинки? Так и не поняла ни тогда, ни потом.
В пятницу поехала в клинику «Надія» на осмотр. Врач, Светлана Николаевна, была за эти годы почти родная: спокойная, добрая, терпеливая, всегда объясняла новое, если не получалось. Причин так и не нашли ни у меня, ни у Саши: просто необъяснимое бесплодие. Медицина разводит руками пытайтесь дальше.
Сидела я в очереди, листала журнал. Рядом счастливая, сияющая будущая мама. Я не завидовала правда, просто тихо хотела того же.
Тут услышала знакомый голос. Обернулась Саша у стойки ресепшена, с дорожной сумкой за плечом, в старой серой куртке, что я ему дарила два года назад.
Саша?
Он замер, потом подошёл, обнял меня запах дороги, усталости и чего-то своего.
Ты же ещё три дня должен был быть
Освободился раньше. Хотел сюрприз. Дома тебя не застал, догадался, где искать.
Мы сели в уголке. Я не сдержалась рассказала всё: и о заявлении, и о слухах. Он слушал молча, по лицу и скуловой жилке я поняла держит себя.
Почему не сказала сразу? спросил он.
Не хотела тебя тревожить
Валь, мы давно уже должны были серьёзно поговорить о маме. Я знаю, она не всегда
Она ненавидит меня, Саша.
Он не возразил. Светлана Николаевна пригласила в кабинет обеих. На удивление была напряжённа.
Валя, вы принимали какие-то препараты между протоколами самостоятельно?
Нет, только по назначениям.
Она кивнула. Медленно.
Около двух лет назад к нам поступило предложение корректировать результаты ваших анализов ради вознаграждения. Я отказала. Знаю, в другой клинике, где вы делали первые попытки, согласились. Коллега рассказала мне недавно совесть не выдержала.
Саша резко вскочил.
Кто предложил?
Не знаю точно. Женский голос, с чужого номера, взрослый, уверенный
Я смотрела в окно одинокий дворик и берёза без листвы. Мысль была лишь одна: с ума сойти. Родная мать так За гранью. Но внутри знала, уже давно знала.
Нужно поговорить, сказал Саша.
Вышли. Сели в машину. Несколько минут он просто смотрел на мокрую улицу.
Это она, наконец произнёс.
Я не знаю
Я знаю. Год назад она хвасталась, что у неё есть врачи, которые переживают за нас. А я всё думал так, баловство Господи, четыре года
Я взяла его руку.
Что теперь?
Только скажи ты веришь, что я не знал?
Верю, ответила я честно.
Дальше только мысли: куда идти, что делать? В полицию рассказ врача, но нет бумаги. Развод не подписан. Просто слова против слов.
Вспомнила Олю и её дачу под Одессой, в Конча-Заспе. Домик старенький, пустует, ключи до сих пор у меня с тех времён.
Думаю, нам надо уехать.
Куда?
Туда, где она не найдёт сразу. Чтобы обдумать всё, подготовиться. Она ведь всё перевернёт, если сразу к ней. Ты сам знаешь.
Он кивнул.
Я кинула пару вещей в сумку одежда, документы, лекарства. Саша ноутбук и папки. Позвонила Оле:
Оль, ключи от дачи работают?
Конечно. Что случилось?
Потом расскажу. Спасибо.
Валь, будь осторожна
Приехали почти ночью, под моросящим дождём. Домик холодный, но целый. Саша растопил печку, я нашла в шкафу одеяла, затхлые, но тёплые. Пили чай из старых кружек, много говорили по-настоящему, впервые за годы.
Всё расскажи, попросил он. Не утаивай.
Я рассказала: как она звонила в самые неудобные моменты, как в первой клинике всё время что-то срывалось, то анализы, то оборудование.
Она мне говорила, что ты нервная, не соблюдаешь режим, врачи жалуются
А ты верил?
Хотел, чтобы всё само разрешилось. Наверное, трус.
Нет. Просто сын.
Утром обсуждали: если просто поговорить с ней все перевернёт, потом и сама поверишь, что виновата. Нужна запись живое её слово.
Она приедет, уверен был Саша, как только поймёт, что я вернулся.
Готовились: диктофон в кармане. Решили говорить буду я, чтобы разговор был прямой.
Три дня жили в том домике. Жгли газ, гуляли у леса, ночами разговаривали откровенно.
После этого переедем, сказал Саша. Начнём всё по-новому.
Ты серьёзно?
В Самаре мне предложили место. Теперь, думаю, возьму.
Я лишь осторожно обняла его.
На четвёртый день приехала она. Даже не постучалась, вошла как хозяйка.
Саша выдавила. А я думала, ты в командировке.
Ты так думала, да.
Долгий взгляд на меня.
Валя, что ты ему наговорила?
Только правду, Екатерина Петровна.
Какая правда? У тебя вечно выдумки.
Вы платили врачам, чтобы у нас не получалось?
Пауза мгновенная, едва заметная.
Чушь.
В «Ласточке» работала Мария Семёнова помните? Она всё рассказала. Светлане Николаевне. Давайте по-простому: это правда?
Ты больна на голову.
Мама, вмешался Саша. Я знаю, когда ты врёшь. Ответь Вале.
Что-то дрогнуло в ней невидимо снаружи, но я почувствовала.
Я делала это для тебя, уже не мне, а ему. Ты достоин лучшего. Я столько вложила
Мама
Хотела, чтобы понял сам, что это не твоя женщина. Чтобы решил без скандалов. Всё равно никто не пострадал
Никто? мой голос был чужим. Четыре года! Ежемесячно надежда, уколы, анализы, постоянные ограничения. Я винила себя А вы все говорили никто не пострадал
Она смотрела на меня. Впервые я увидела в её взгляде что-то человеческое.
Вы украли у меня четыре года. И думаете, это и есть забота?
Я его мать, устало.
А я его жена, ответила я.
Саша подошёл ко мне, встал рядом, плечом к плечу.
Мы записали разговор, объявил. Это больше не слова против слов.
Долго она смотрела на сына, потом деловито спросила:
Отнесёте запись куда следует?
Да, твёрдо.
Я твоя мать.
Я знаю.
Она вышла. Я глядела ей вслед и вдруг спросила:
Вы когда-нибудь любили его или только хотели держать рядом?
Ответа не было.
Саша остановил запись. Позвонил Максиму школьному другу, что работает в следственном.
Пусть подскажет, что дальше делать.
Я вышла во двор пахло сырым лесом и осенней землёй, следы авто жались к лужам.
Дальше всё решала система: запись, показания Светланы Николаевны, признания Марии Семёновой из первой клиники. Деньги брала но совесть не сменить. Екатерину Петровну задержали. Саша долго сидел, молчал с телефоном.
Ты как?
Не знаю…
Это нормально, не знать.
Это моя мать, Валь.
Я знаю, Саша.
Знаешь, что хуже всего? Я даже не удивлён. Внутри всегда подозревал но закрывал глаза.
Именно так действуют такие отношения, сказала я. Сначала сомневаешься в себе, а потом уже не знаешь, что правда.
Мы прожили в домике ещё три недели. Потом собрали вещи и уехали в Самару там началась совсем иная осень: солнца больше, улицы просторнее.
Алёша устроился на новую работу. Я первое время училась жить просто готовила, ходила на овощной рынок, обживала дом. Фамилиарностей больше не терпела.
Светлана Николаевна дала рекомендацию к доктору Ирине Васильевне. Та сразу сказала: «Всё возможно, главное не сдаваться». Мы прошли обследования заново, честно и чисто. Без чужих пальцев в наших бумагах.
С третьей попытки у нас всё получилось.
Узнала я это в феврале. Саша был дома. Я вышла из ванной с двумя полосками на тесте просто показала.
Он долго смотрел, потом поднял глаза. Было видно, что сдерживает слёзы.
Валья
Да, я улыбнулась.
Обнял крепко так, что даже воздуха не хватило. Я не просила отпустить.
Миша родился в октябре: три пятьсот, 52 сантиметра, с густыми тёмными волосами и серьёзным взглядом смеялись, мол, учёный.
Я плакала не от боли а оттого, что когда мне его положили на грудь, вдруг стало легче всему внутри.
Не исчезло нет. Такое не исчезает. Но стало легче.
Саша держал меня за руку даже там. Как в той машине.
Мише было три месяца, когда мы позволили себе тихий вечер. Он спал. Мы с Сашей пили чай на кухне при свечке, за окном бурлил осенний город.
Саша
М-м.
Думаешь о ней?
Ответ не уточняла понятно, о ком.
Думаю. Иногда. Реже.
Я тоже. Иногда не верю, что всё это было. Потом смотрю на него и думаю: мы здесь, живы.
Злишься на меня? тихо спросил он, боясь услышать.
За что?
За то, что не видел. Не слышал вовремя.
Я задумалась. По-настоящему.
Нет. Не злюсь. Но заноза внутри осталась маленькая, не болит, но есть.
Он кивнул не оправдывался, не отговаривался.
Это по-честному, сказал он.
Теперь я только по-честному. Устала делать вид, что всё хорошо, если только наполовину.
Всё хорошо?
Почти. Миша здоров, ты рядом, дом есть. Но мы уже другие, чем были раньше. Это, думаю, так и должно быть.
Он смотрел на огонёк свечи.
Помнишь, как в Конча-Заспе, когда она уехала, ты стояла на крыльце?
Помню.
Я смотрел из окна и думал: как она всё это вынесла. Столько лет, столько испытаний. И всё равно стоит.
Я и ломалась. Просто не при тебе.
Прости.
Я накрыла его руку своей.
Мы оба могли бы быть мудрее. Давай не будем теперь думать кто виноват больше.
Из комнаты донёсся слабый писк Миша во сне что-то промычал. Мы оба прислушались тишина.
Спит, сказал Саша.
Спит, отозвалась я.
Мы молчали вместе, настоящим молчанием, что возможно только среди своих, когда никуда не надо уходить.
Ты счастлива? вдруг спросил он.
Я подумала не для красивого ответа, а по-настоящему.
Да, сказала я. Только счастье теперь другое. Раньше казалось это когда всего хватает и ничто не болит. Теперь понимаю: счастье когда даже если болит всё равно хочется, чтобы этот день не кончался.
Он улыбнулся медленно, как человек, который долго забывал, как это делается.
Хорошее счастье, сказал он.
Да, согласилась я, не без горчинки, но настоящее.