Как обычно
Анна Ивановна проснулась рано, кажется, ещё не шести не было, хотя будильник должен был зазвенеть лишь через полчаса. Так всегда бывало накануне больших дней, когда впереди целый ворох дел и хлопот. Полежала немного, глядя в сине-черное окно, потом осторожно выбралась из-под тёплого одеяла, чтобы не разбудить мужа, Сергея Павловича. Тот лишь что-то неразборчиво пробормотал во сне и отвернулся к стене.
На кухне Анна включила свет лампа мягко разлилась желтизной по старым обоям. Она прикрыла дверь, чтобы дом оставался ещё в полусне. Кипятильник, плита всё привычно, руки сами действуют почти на автомате. За окном декабрьская тьма, только фонари отпечатывают жёлтые круги на занесённых снегом «Жигулях». Двадцать восьмое. До Нового года осталось три дня, а пока готово лишь тесто для печенья и список заданий на липовой бумажке у телефона.
Сергей Павлович появился на кухне около семи, уже одетый, с еле уловимым запахом одеколона. Сел за стол, посмотрел на чай.
Сегодня-то чем занят будешь? спросила Анна, разливая настой.
На завод надо, ответил он, не поднимая взгляда. Документы подписать и кое-что передать. К вечеру вернусь.
Я не о том, тихо уточнила Анна. На ужин что делать?
Как всегда, пожал плечами он, перелистывая страничку свежей «Известии». Да всё пойдет.
Хотелось сказать ему, что «как всегда» это не ответ, но остановилась. Позавчера были биточки, до того селёдка, накануне тушёная говядина. Но ладно, проще промолчать. Достала яйца, стала делать омлет.
Женя, наверное, звонить будет, сказала, разбивая скорлупу на тарелку. Сказала, что в выходные заедет.
Угу, только и сказал Сергей Павлович, не сводя глаз с газеты.
Когда на сковороде уже поджаривался омлет, раздался звонок телефона. Анна вытерла руки о полотенце, взглянула на трубку дочка.
Здравствуй, Женечка.
Мам, привет! В субботу буду, к двум постараюсь приехать, голоса на том конце всегда звучал чуть спешно.
Хорошо, невольно улыбнулась Анна. Тебе чего приготовить?
Ну как обычно, с курочкой и грибами, помнишь?
Конечно, помню.
Спасибо! Мам, всё, у меня ещё совещание. Целую!
Рассказала бы, что останется ли ночевать, спросила бы, да не получилось Женька уже повесила трубку. Анна посмотрела на телефон, на сковородку, где омлет подрумянился, и подумала: надо будет за грибами сегодня на базар. И за свежей курицей, и сметану не забыть.
Сергей Павлович доел, допил чай, махнул рукой и стал одеваться.
Вечером буду, сказал привычно, застёгивая куртку.
Серёжа, а ты…
А что?
Ничего, махнула рукой. Иди уж.
Дверь хлопнула, и она осталась на кухне, в окружении посуды и мысленного списка дел. Надо за продуктами, приготовить, помыть, купить пару ёлочных игрушек в прошлом году кот Ихтиандр всё разбил, едва елку принесли. И печенье допечь. Да маме позвонить, чтобы не обиделась из-за молчания.
В груди всё ныло: заноза, мелкая, но острая, всегда жившая где-то внутри. Обычно и не замечала, а вот сейчас ноет.
* * *
После обеда Анна поехала на рынок. Автобус долго петлял по снежным московским улицам; всё тут она знала наизусть, лет двадцать уж минуло, как они с Сергеем Павловичем сюда переехали из Иваново. Вышла у ворот, поправила вязаную шаль и пошла.
Рынок жил тысячи голосов. Люди суетились у рядов, торговки перебрасывались обычными словами и манили к себе мешками мандаринов и сизых капуст, пахло шашлыком где-то рядом. Анна миновала цветочницу, завернула к мясу. Купила курицу, крупную, блестящую, даже поторговалась: всё равно не для скидки, а чтобы, как положено.
Что ещё? спросила продавщица.
Где тут у вас грибы свежие?
Да вон у Лиды, в конце. Хорошие грибы сама собирает, кивнула та.
Грибы оказались на славу, крепенькие, с запахом листвы. Взяла полкило, потом сметану, масло крестьяночье, зелёный лук. Сумка всё тяжелела, плечо заныло. Надо бы ещё мандаринов набрать Женя их с детства любит.
Возле фруктовой лавки стоял пожилой мужчина в ветхой фуфайке и простецкой шапке, вертел в руках кошелёк и всё смотрел на мандарины. Считал, прикидывал, хватит ли.
Килограмм, пожалуйста, абхазских, сказала Анна, доставая кошелёк.
Продавец взвесил. Дед отошёл было в сторонку, но взгляд оставался прилавка.
Возьмите ещё полкило, сказала Анна, достала лишние рубли. Вот этих же, для дедушки.
Вам? переспросил продавец.
Не мне, ему, показала на старика.
Продавец кивнул, молча насыпал. Анна протянула пакет:
С праздником, батюшка. Новый год на носу пусть будет по-сладкому.
Он не сразу понял, потом смущённо улыбнулся.
Спасибо, доча, здоровья тебе, глухо сказал, заложив пакет за пазуху.
Анне в горло подкатил ком. За что, вроде, благодарность? Деньги не такие уж большие, но в глазах его было такое одиночество и благодарность, как будто родную вспомнил.
Домой ехала задумчивая. За окном в закатной синеве разливались огни фонарей, и всё крутилось в голове: чужой человек за мандарины спасибо три раза сказал, а дома, сколько не мой, не прибирайся, не стирай никто слова доброго не обронит. Дела идут, как всегда. Всё нормально.
* * *
Субботу встретила, как обычно, первой в доме. Сергей Павлович сладко посапывал, раскинувшись на всю кровать. Из кухни уже тянуло теплом, курочка разморозилась, грибы ждут своей участи.
Нарезая грибы под старой газетой, Анна думала не о готовке, а о вчерашней встрече на рынке дед, благодарный взгляд, рука, сжимавшая пакет. Почему у чужих столько простого участия, а в доме все обращают лишь на сковородки да рубашки?
Анна, чего ты с утра уже хлопочешь? Сергей Павлович протёр глаза, вошёл на кухню.
Женя ж приедет, готовить надо.
А, ну-ну, согласился он, ухватив кружку и включив на стене старенький «Юность». Новости гремели из кухни, он зевал, смотрел в экран, ни о чем не спрашивал. Сама всё и вынеси, и подай.
Сережа, ты бы мусор-то вынес, напомнила она.
Потом, после чаю, отмахнулся он.
Она уже знала: потом это никогда.
Запечённая курица удалась на славу: хрустящая, золотая, с дымком. Женя приехала к обеду, разрумянилась, пахла морозом и дорогими духами.
Мама! обняла крепко, холодными руками по щекам провела. Как дела?
Всё хорошо, ответила, разглядывая павлиний узор на модных сапогах дочери.
Пап, привет, жив-здоров? лёгкий кивок отцу.
Он кивнул, глаза лишь мелькнули за телевизором.
Мам, а есть-то чего? обернулась к ней, звонко смеясь.
Сейчас всё накрою, привычно ответила.
За столом Женя много рассказывала, смеялась, ела с аппетитом. Отца тянуло к телевизору, Анна все бегала: то курочку подай, то салат, то чистую рубашку вынь. Как всегда заботы, невидимые для домочадцев.
Мам, постираешь мне рубашку? Завтра встреча важная.
Принеси, постираю.
Женя принесла её на воротнике пятно, придётся замачивать с хозяйственным мылом.
Спасибо тебе, мамуль! обняла на прощание, уже на пороге. Я скоро, не скучай!
На Новый год заедешь? догнала.
Конечно, я же всегда приезжаю! Только, мам, особо не готовь, а то вечно стол ломится.
Хорошо, Жень.
Дверь прикрылась, и опять посуда, уборка, хлопоты. А в груди заноза. Почему чужой дед почтительно благодарил за мандарины, а дома и не подумают, сколько сил уходит на то, чтобы встретить их именно так как они привыкли, как всегда? Почему никто ни муж, ни дочь не замечает того, что делается день за днём ради них?
Анна! донёсся из комнаты голос Сергея Павловича. Чайку бы!
Сдержала слёзы. Пошла чайник ставить. Всё как всегда.
* * *
На тридцать первое декабря список на холодильнике был готов еще за неделю. Оливье, селёдка под шубой, холодец, курица запечённая всё с детства, всё привычно. Муж любил холодец, Женя оливье, сама предпочитала селёдку.
За продуктами опять на рынок: мясо, овощи, колбаса. День весь у плиты, морозец в окна, запах варёной говядины и чеснока. Вечером было всё готово, только курицу оставить на завтра.
Телефон вдруг: мама. Голос уставший, но бодрый.
Анюта, как ты там, к празднику готова?
Да, мам, всё почти сделала.
Молодец. Я уже сил не знаю, вот всё думаю зачем стараться, если никто не замечает…
Мам, ты не права, поспешила возразить Анна, хоть в душе всё отзывалось правдой маминых слов.
Ты для них будто стены нехоженой комнаты. Почти никого не волнует, как ты там, вдруг совсем по-другому, по-матерински нежно сказала мама.
Может, после праздника к нам заедешь? Не сиди одна.
Посмотрим, пробормотала мама. Отдыхай, дочка, не перенапрягайся.
Вечером, когда всё было приготовлено, Анна сидела и думала: за столом опять будет тихо, никто не скажет доброго слова, даже спасибо не услышишь. Только винегрет да студень кому как и всё хорошо, всё как всегда.
* * *
Наступило тридцать первое и не вставать не хотелось. Не было сил даже встать и идти на кухню. Лежала, глядя в потолок, слушала, как муж сопит во сне. В какой-то миг стало вдруг ясно: хватит, не будет за этого новогоднего стола. Не будет того, чтобы целый день стоять за кастрюлями, а потом до ночи убирать тарелки.
Он проснулся первым, пошёл на кухню, удивился пустому столу.
А где завтрак?
Сделай себе сам, спокойно сказала Анна.
Ты что, женуся, обиделась?
Не обиделась. Просто устала, повторила как будто чужим голосом.
Он развёл руками, сковырнул яйцо в сковороду чуть ли не всей скорлупой, сел, ел молча.
В час дня позвонила Женя.
Мам, я через час буду!
Жень, я ничего готовить не буду сегодня.
Это как?! Ты шутишь?
Нет.
А что есть будем?!
Не знаю. Захочешь сама приготовь.
Мам, ну… это ж Новый год!
Мне, может, тоже хочется праздника. Не из кухни, а человеческого.
Мам, ну ты расстроился голос.
Захочешь приезжай. Но сегодня я не готовлю, Анна медленно положила трубку.
Сергей Павлович заметил:
Ты чего ей наговорила?
Правду.
Он уставился на неё, потом ушёл в комнату хлопнув дверью.
Женя появилась часа в три, вошла осторожно, будто в незнакомую квартиру.
Ну, мам, в чем дело?
Анна посмотрела на неё здоровая, сытая, руки ухоженные.
Ты к нам приезжаешь как в столовую. Поела, ушла. Ты хоть раз спросила, устала ли я? Ты знаешь, сколько времени уходит на эти твои «любимые» блюда?
Женя поникла, как будто впервые услышала такие вопросы.
Мам, я не подумала
И папа не подумал. Потому что я всё делаю молча, никогда не жалуюсь.
Ну и что теперь?..
А теперь я в этот раз не готовлю. Хотите заказывайте пиццу. Или сами чего сварите.
Сергей Павлович из-за двери что-то ворчал: «Что за праздник такой?! Дурдом какой-то…».
Женя встала.
Я схожу в магазин, что-нибудь готовое возьму.
Анна осталась одна на кухне. Жутко было. Страшно, и легко одновременно будто бремя сбросила. Долго сидела так, смотрела в окно, как падает снег.
* * *
Вечером стол был скромен оливье, холодец из холодильника, курицу из супермаркета принесла Женя, картошку фри и пиццу. Муж хмурился, старался есть молча. Женя пыталась шутить.
Анна ела с ними, как гость: не вставала, не подбегала на каждый вздох. Странно было, но правильно.
Мам, возьми компота, вдруг Женя налила в рюмку. Вкусный, сама варила.
Спасибо, дочка.
Муж вдруг пробурчал:
Всё равно твоя курица вкуснее.
Она кивнула.
Знаю.
По телевизору «С лёгким паром!» всё, как всегда. На Новый год чокнулись, обнялись. Женя обняла маму впервые за много месяцев по-настоящему:
Мам, прости. Я, может, не ценила…
Анна кивнула. Верила не всё изменится сразу. Но сегодня что-то сдвинулось.
После полуночи Женя стала собирать посуду.
Мам, посиди, я сама уберу.
Я помогу, муж донёс тарелку до кухни.
Анна показала, куда класть приборы. Втроём, молча, но вместе, они за пять минут вымыли всё. Было не похоже на прежние вечера. А может, с этого что-то изменится?
* * *
На следующий день завтракали вместе. Анна напекла блинов, муж налил кофе. Женя помогла накрыть на стол.
Мама, научишь меня своё оливье делать? вопрос был неожиданно искренний.
Конечно, научу, улыбнулась.
И меня, подал голос Сергей Павлович. Я тоже хочу уметь не только яйца жарить.
Анна улыбнулась по-настоящему.
В другой раз, когда Женя собралась уезжать, сказала:
Мам, теперь давай вместе что-то делать, а не так, что ты одна, а мы гости.
Договорились.
Муж потом тихо позвал её на кухню. В духовке стояла его первая собственноручно запечённая курица неказистая, но пахла на весь дом.
Правда твоя всегда вкуснее, но я старался, смущённо сказал.
Да не важно. Главное вместе.
* * *
Огромных изменений не случилось сразу. Но в руках мужа заметно прибавилось заботы, Женя стала чаще звонит, спрашивать не только рецепты, но и как дела у мамы. Анна чаще слышала эти важные слова: «Спасибо, мама», «Ты у нас лучшая».
Она знала: никогда семья не станет идеальной. Но тот вечер, когда она решилась не идти на кухню изменил всё. Теперь в её доме не было больше невидимых. Каждый стал частью общей жизни. Как всегда по-русски: не с размаху, потихоньку, но навсегда.
И, даже встречая серое утро, отмывая после завтрака тарелки, Анна улыбалась: теперь её видят и это почти счастье.