Дневник, 9 мая
В одной из комнат громадной коммунальной квартиры в центре Киева жили две известные на весь дом старые девы Алевтина Николаевна и Валентина Николаевна. Они были родные сестры. Разница у них в возрасте лет десять, но внешне, если бы не это, их вполне можно было бы принять за близняшек. Оба худючие, с тонкими губами, которые всегда сжаты в ниточку, волосы забраны в пучок, и одежда у обеих одинаковая простые серые костюмы, невзрачные, будто из одной ткани сшиты.
Ни один человек в коммуналке их не любил. Молодёжь так те просто ненавидели сестер: и за каждое замечание, которое всем делали, и за вечно недовольные взгляды. Слышишь музыку вечером жди, что Алевтина или Валентина нагрянут с нотациями: то петь нельзя, то поздно пришёл, то дверь хлопнул. Даже за конфетный фантик или невымкнутый в сортире свет могли пожаловаться родителям малышей.
Меня, правда, сестры не трогали я их по-своему уважал за твердость духа. Но наша домработница, тёплая и добрая Мария Семёновна обычно про них отзывалась резко: мол, зазнавшиеся интеллигентки, ничего святого за душой, образования выше крыши, зато детей и семьи нет, чужие заботы им всегда главнее своих.
Мария Семёновна ко всем детям относилась по-доброму, никогда не ябедничала, ни на кого не кричала и на детские шалости реагировала с мудрым прищуром: только улыбнётся да шутливо подмигнёт и ни слова больше. Вот такие люди быстро становятся любимцами всей малышни.
Детворы в нашем доме хватало, крики и шум стояли до самого вечера. Но старшей грымзе, Алевтине Николаевне, всё равно это покоя не давало. Стоило детям немного повеселеть, как сейчас же она выходила из комнаты:
Вам что, совести нет? Орать на весь дом! Кто-то, может, после смены спит, а кто-то книжку пишет! и тут же показывала на дверь, за которой Валентина корпела над своим романом, серьёзная и упрямая. Над этой книгой все мы уже посмеивались уж слишком долго Валя её писала, а конца-края не видно.
Валечка, когда ты допишешь наконец? поддразнивала Мария Семёновна с весёлым смехом. Все ждем-ждём, хочется почитать!
Валя сжимала губы и молча уходила в комнату, где, забывшись от обиды, прижималась к сестре и даже тихонько плакала порой.
Аль, ну зачем ты про мою книжку говоришь они же смеются, шептала Валя.
Пусть смеются, сердечко. Соседи они ведь почти что родственники. Подразнят и забудут. Не обижайся.
Но всё изменилось в 1941 году, когда началась война, а осенью пришла блокада. Сначала холод и голод наступали медленно, потихоньку. Привыкли к карточкам на продукты, к пустым комнатам одни умерли, другие исчезли неизвестно куда, схлынули привычные запахи еды. Тишина в коммуналке стала почти кошмарной не играли дети, не звучали гитары, все ходили как тени друг над другом.
Алевтина и Валентина становились всё более худыми, но продолжали держать себя строго: серые костюмы, строгий порядок, только теперь не за музыку и не за фантики, а за выживание. Мария Семёновна вскоре и вовсе пропала ушла за хлебом и не вернулась. Искали её сестры несколько дней подряд, но тщетно, будто растворилась в этом голодном городе.
Весной сорок второго года в квартире случилась первая смерть. Умерла мама у мальчика Толи никого, кроме неё, у него не было. Жаль парнишку до слёз, но война стерла любые жалости все снова закружились в собственных заботах. Кроме сестер. Валя и Алевтина приглядели Толю, стали его кормить, приглядывать за ним. Потом так же приютили Васю с Женей, у которых мать тоже умерла, а отец с фронта давно не писал.
Так и собрали под свою опеку почти всех детей коммуналки, а времена стали совсем лихие. Варили суп все в одной кастрюле каждый день, раз в сутки. Какой там суп кто что принесёт, то и вкидывали. Перловка вперемешку с крошками хлеба, где клейстер полужидкий, где щепотку соли добыли. Иногда, бывало, чудо: Алевтина из кармана доставала кусочек сахара, надламывала, крошку запихивала в рот малышу и сразу заглядывала в кастрюлю время, мол, «разгильдяя» заправлять.
Бабушка Аль, а почему суп так называется? как-то спросил любознательный Толя.
Так он и есть настоящий «разгильдяй» готовим из того, что под руку попалось, всё подряд! отвечала Алевтина, и в глазах её мелькала тень грусти: вспомнила Витьку, весёлого паренька, давно погибшего.
Потом всех оставшихся сирот переселили к себе в комнату: так было теплее, и детворе не так страшно. Валентина начинала вечерами рассказывать сказки, те, что хотела когда-то записать в свою книжку (книжку ту, к несчастью, отдали на растопку, когда совсем не было дров). Но все сказки Валентина помнила по-прежнему, а новые придумывала специально для своих малышей. Дети перед сном просили любимую историю, особенно чаще других про Прекрасную Богатыршу из Снежных холмов.
Маленькие помогали по дому: кто печь топил, кто дрова собирал, кто суп мешал, кто за карточками бегал. Обычно Женя пел песни и взрослые, и малыши обязательно подпевали каждый раз.
Однажды Алевтина принесла девочку прямо с улицы, совсем холодную и слабую, выхаживали. Потом и Валентина кого-то подсобрала. К концу блокады в их маленькой комнате жили двенадцать ребятишек и, как ни странно, все выжили. И это, честно сказать, настоящее украинское чудо.
И когда закончилась война, дети не забыли своих спасительниц. Разными путями жизнь их разбросала, но все навещали Валентину Николаевну и Алевтину Николаевну, помогали, приносили продукты. До самой глубокой старости они жили вместе, а Валентина даже наконец издала свою книгу сказок назвали её, как это и было правильно, «Моя коммуналка».
Раз в год, девятого мая, мы неизменно собирались на Михайловской улице у бабули Али и бабули Вали. Семья становилась всё больше появились правнуки. На стол ставили главное угощение: суп «разгильдяй». И ни один праздничный стол не был вкуснее этого простого блюда из военных лет. В нем была сила, доброта, и память о людях, что не дали нам тогда пропасть.
Главная мысль из всего этого в том, что доброта, забота и простая человеческая поддержка способны спасти больше, чем самые богатые угощения и громкие праздники. Мы выжили вместе вот что важно.