Он ушёл к “молодке” за искрами. Через полгода я чуть не расхохоталась
Иногда, во сне, судьба вдруг выкручивает такие виражи, что даже самые нелепые истории, рассказанные под окнами Киевского вокзала, кажутся бледной копией. Ему вновь приснился набор отвёрток, который я подарила ему на 23 февраля Аркадий Ильич будто пересчитывал их, щурясь во сне, и шептал их количество себе под нос, потом озирался подозрительно, как будто я, Валентина Сергеевна, хочу утаить пару самых важных. Он складывал свои вещи по чёрным полиэтиленовым пакетам, а сам всё кружил по квартире, как комариная тень: не забыл ли свои ортопедические стельки, потому что без них, мол, и сна не видать, и жизнь сплошная кривая дорожка.
Десять лет растворились, как дым над утренней Днепропетровской набережной. Мне пятьдесят шесть, ему шестьдесят. Казалось, всё у нас было на ладони: дача под Харьковом, банки с рассадой на подоконнике, вечерние чаепития с бубликами из местной пекарни, бесконечные милицейские сериалы с голосом Миронова, которыми он заслонялся от бессонных ночей. Даже в мечтах видела, как осенью пойдем в ЗАГС в Полтаве, чтобы всё уж по закону, как он любил говорить мол, “не тянуть кота за хвост”.
Но тут хлоп, и уже стоит он в прихожей, в мятой рубашке, сникший, жмёт в руках фуражку. Голос его, будто из другого мира, скользит между обоями:
Валя, ты не обижайся. Ты же хорошая женщина, надёжная просто слишком земная. А я ещё ух! У меня, видишь ли, искра в глазах не потухла. Хочется эмоций, движухи, сам понимаешь огня! А с тобой уже на половину на пенсии. Мне жена нужна, а не бабушка.
Слово “бабушка” щёлкнуло во сне так, что я едва не подавилась чашкой заварного чая. Бабушка это я? Та, что каждый день меряла ему давление, следила за его солёностями, объясняла, почему вечером картошку жарить грех?
У меня теперь есть другая, продолжил он тоном железнодорожника, объявляющего последнюю электричку. Инна. Ей тридцать восемь. С ней я снова молод. Мы будем кататься на сноубордах на Буковеле, путешествия, клубы! С ней я живой человек.
Дверь хлопнула, как форточка во время сквозняка. В комнате остался запах валидола и его дешёвого одеколона, которым он вдруг вздумал поливаться щедро, будто это способ смыть прошедшие года.
Как я пришла в себя
Первую неделю лежу к стене лицом, в абсолютной кухонной темноте во сне кажется, что завесила окна дедушкиной шалью. Внутри только пульс: “Валя, всё, ты лишняя на этом празднике жизни. Женщина с истёртым временем.” В зеркало себя не узнаю вместо себя вижу старую собаку с печальными глазами.
Но на исходе седьмого утра случилось чудо. Просыпаюсь, как по будильнику в 7:00, раньше в это время варила Аркадию Ильичу его жидкую овсянку. Спускаюсь на кухню… и замираю.
А зачем?
Варю себе крепкий, настоящий кофе тот самый, который он запрещал “по здоровью”. Отрезаю прямоугольный кусок киевского торта тот, который купила назло унынию. Сажусь прямо на широкий подоконник и гляжу сквозь сон на бесконечные пятиэтажки. Тишина. Никто не бурчит, не шаркает тапками, не ставит новости на всю, не ищет пульт от телевизора, не вздыхает над моими сериалами.
И тут понимаю: быть одной вовсе не страшно. Это, оказывается, как в трамвае на Кардачах просторно, тепло и уютно.
Деньги, между прочим, остались Аркадий любил еду посытнее, но “каждый платит за себя”, у него был такой принцип и сна, и быта. А времени теперь как воды в Днепре.
Пошла не на модный гончарный мастер-класс, как советуют журналы, а записалась в школу танца зумба, во сне всё радужней, чем в жизни. Прыгаю, смеюсь, зал мокрый, лицо красное, и никто не бурчит: “Куда тебе, Валя?”
Выбросила хну с вечным “каштановым”, подстриглась коротко, осветлилась. Купила себе джинсы с рваниной, те, что “неприличны” для моего возраста и горжусь этим. А ещё вдруг перестала болеть спина, как будто Аркадий действительно там сидел с велосипедом на багажнике.
Странная встреча
Через полгода, когда Аркадий был уже, будто удалён из моей памяти, пошла, как во сне, в торговый центр на Позняках выбирать новые кроссовки. Стою, в руках кручу пару светло-голубых и вдруг слышу тонюсенький протяжный голос:
Аркаш, ну быстрее! Мы же опоздаем на кино! И попкорн забыли купить!
Оглядываюсь и вот она, Инна. Но вовсе не девушка-огонь, а обычная женщина, осветлённая до морозных бровей, с надутыми губами. На ней пёстрый леопардовый прикид, колготки, шпильки в три этажа.
Позади её тащится Аркадий Ильич похудевший, плечи узкие, шея тянется, как у цапли, руки забиты пакетами и коробкой с пирогом. Дышит будто через пружину, губы синие.
Иннусь, может, присядем хотя бы минуту? У меня отдышка…, еле выдохнул он.
Какое присядем, Аркадий Ильич?! Ты же сказал: “спортсмен”! Не позорь меня, пошли!
И тут он замечает меня.
А я стою, свежая, после танцев, в ярком пальто и новых кроссовках. И улыбаюсь. Такая тишина внутри, будто только сегодня родилась.
Аркадий замер, смотрит прямо в меня, будто надеется, что я шагну к нему, спасу. Делает шаг навстречу
Ар-ка-дий! сипит Инна. Ты меня слышишь?!
Он вздрагивает и плетётся за ней, будто бабушка за внуком в метро в час пик.
А я смотрю им вслед и еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться своим освобождением.
Он мечтал о “страстях” вот они. Только теперь эти страсти вяжут ему ноги, как льды на Днепре весенним утром.
Он искал вторую молодость в молодой женщине но забыл, что для этого нужны силы, а не только джинсы с дырками, да одеколон “Красная Москва”.
Он решил, что ему нужна жена, а не “бабушка”. Ну что ж
Теперь нет ни жены, ни “бабушки”.
Теперь он уставший дед, мечущийся за капризной внучкой где-то посередине странного сна над шумным украинским городом.