Лучшая женщина, что меня воспитала, не была моей матерью. Это была моя мачеха.
Мои родители расстались, когда мне было семь лет. Развод был не тихим стояли крики, хлопанье дверей, а один особенно тяжелый день остался навсегда в памяти: мама собирала чемоданы и уезжала, чтобы жить с мужчиной, которого я едва знала, в другой город. Я осталась с отцом, как все говорили, «так проще» у него была стабильная работа, квартира в спальном районе Москвы.
Мама обещала приезжать часто. Но год не успел пройти, а ее обещания уже начали растворяться в воздухе, как московский туман.
Когда мне исполнилось восемь, однажды вечером папа неожиданно привел домой женщину. Позже она стала моей мачехой. Сначала он представлял ее просто как «знакомую». Иногда она ночевала у нас по выходным. Я уходила в свою комнату, не разговаривала с ней, повторяя отцу: «Я не хочу, чтобы она здесь жила». Он отвечал: «Привыкай».
Она никогда не говорила обо мне ничего дурного. Она не просила звать себя мамой. Просто взяла на себя быт.
Я вставала ни свет ни заря, в полшестого чтобы успеть на школу, а она уже готовила мне завтрак, укладывала волосы, пока отец давно ушел по своим делам к восьми утра. Проверяла, сделала ли я домашнее задание, подписывала тетради, клала деньги на проездной рубли скользили по столу. Всё утро и целый день она была рядом: папа возвращался поздно, почти к ночи.
Мама звонила, но не часто. Проходили недели без единого звонка. Иногда обещала приехать «в следующем месяце», но не появлялась. На день рождения подарки приходили с опозданием или лишь обещания: «Когда приеду, подарю». Когда всё-таки появлялась, всё сводилось к походу в кафе и покупке одежды; дома не задерживалась словно боялась задержаться в реальности.
На родительские собрания ходила моя мачеха, Евгения Васильевна. В пятом классе был конфликт с учительницей, и она пошла к директору. Когда я серьёзно заболела бронхитом и неделю пролежала дома, это она не отходила от моей кровати, бегала за лекарствами и заставляла пить микстуру. Ждала у кабинета врача, держа меня за руку.
Когда я стала подростком, начались столкновения. Она вводила комендантский час, не разрешала гулять допоздна, интересовалась, с кем иду. Я кричала: «Ты мне никто, не смей учить меня жизни!». Были бурные сцепки однажды даже ушла ночевать к подруге.
Наутро она просто пришла за мной и спокойно отвезла домой. Без скандала. Без упреков. Тёплый чай, тёплое молчание.
Мама про это знала, и злилась: «Ты не обязана слушаться эту женщину». Но когда мне было по-настоящему плохо, её не было рядом. Однажды я позвонила ей, рыдая: в школе серьезная беда. Она ответила: «Я занята, поговори с отцом» и отключилась. В тот вечер рядом сидела Евгения Васильевна, гладила по спине, слушала.
Когда пришло время поступать, мачеха помогала выбирать направление, заполнять документы, собирать справки, возилась с портфелем на собеседования. Мама пропустила мой выпускной «не смогла приехать» из своего города. А Евгения Васильевна сидела в первом ряду, рядом с папой, и глаза у нее были такие же мокрые, как у настоящей мамы.
Теперь я взрослая, свой быт, карьера, рубли на карточке прошло столько лет, что Москва стала ещё больше, а я всё думаю: кто был рядом в будни, в трудности, в скучные вечера? Она. Не для фотографии, не ради подарка. Ради всего, что никто не видит.
Я не утверждаю, что мама меня не любила. Я говорю, что её не было. А та, что осталась не по родству, не по крови, не по долгу была мачеха.
Наверно, не все мачехи злые. Некоторых просто посылает тебе странный московский сон остаться, посидеть рядом, тихо согревать этим странным светом, который греет сильнее родства.