Дарья шла по рыхлому снегу мимо старой коммуналки на Преображенке, а в голове ее стоял тягучий звон, как будто время застыло в ледяном воздухе Москвы. Она видела своего мужа, Павла, и сердце не отзывалось никак. Было в ней только равнодушие и прихотливое презрение, свернувшееся кошкой у самых ребер.
Те времена, когда она боготворила Пашу, бегала к нему с горячим борщом и свежими пирогами, что печет только русская женщина, пыталась рассмешить, поддержать словом, заботой давно уплыли, рассыпались изморозью.
Дарья не уважала Павла, перестала видеть в нем мужчину, облитого морозным светом февральских фонарей. Это как-то само собой случилось, может, в те вечера, когда она возвращалась в промерзший подъезд с пакетами из «Пятёрочки», решая за мужа и работу, и покупки, и даже его неказистые проблемы, как «у Симонова был стих, а у тебя только скука».
Павел будто жил на кладбище надежд, устроившись в облезлом кресле из зелёного велюра, лицом уткнувшись в свой потрескавшийся смартфон: вечный вялый ребёнок под толстым свитером сорокалетнего мужчины.
Бытовой сосед, чьё присутствие неуловимо, как шорох мышей под половицами: говорит вяло, дышит медленно, на вопросы отвечает мычанием. Даже когда Дарья спрашивала словно из далёкой сцены
Паша, что на ужин готовить?
Он только смотрел сквозь нее тусклыми глазами. Не хотел ничего ни ухи, ни пельменей, ни борща. Жевал макароны бесцельноне ради вкуса, спал не ради отдыха, жил чтобы удовлетворить самый минимум хозяйских нужд. Воздух в квартире казался тяжелым, давление тишины раздувало стены. Говорить рядом с ним трудно, молчать тяжелее. И жили Дарья с Павлом, как два призрака в хрущёвской квартире на краю города…
«Когда все это началось?» спрашивала себя Дарья снова и снова, словно отбивая чечетку по ржавой батарее, и никак не могла уловить ту грань. Вроде был когда-то рядом, а потом расплылся, исчез, словно дым от сигареты из открытого окна.
А ведь в самом начале всё было иначе! Ах, совсем иначе…
встретились они случайно, на скамейке у памятника Гоголю в Москворецком парке. Павел рисовал акварелью скрученные фигуры лип, старых, словно сама Россия. Солнечный луч скользил по его щекам, по подрагивающим в морозе ресницам, и Дарья сразу поняла этот человек замечает в мире то, что у остальных давно выцвело.
Паша не просто смотрел, а будто разгадывал мир, как редкую рукопись в Государственной библиотеке. Он тогда рассказал ей, как хочет создать маленькую мастерскую где горожане могли бы слепить из красной глины что-нибудь для собственной души: без расписки, без тщеславия, без погони за рублём. В его голосе звучал звонкий снег весны, и Дарье захотелось греться у этого огня до глубокой старости.
Она старалась откормить его надеждами, как котенка тёплым молоком.
Первая тревога прокралась тогда, когда уволили Павла из дизайнерского бюро на Ленинском. Холодно, по-чиновничьи, сказали: «не формат». Он вернулся, молчаливый, недоумённый словно после допроса у следователя. Дарья сразу взялась за дело:
Пашенька, милый, не думай! Сейчас наварим вареников, посмотрим кино, а завтра всё будет, как надо. Я сама посмотрю, где требуются дизайнеры, напишу, обзвоню прорвёмся, чтобы тебе хорошо было.
И правда, засучила рукава: перелопатила сайты поиска работы, переписала его резюме, разослала письма. Павел смотрел как бы извне, будто его жизнь сериал по Первому каналу. Огонёк в глазах день ото дня мерцал всё бледнее…
Бороться за счастье семьи готова была только Дарья. За двоих.
Павел, наконец, решился: «а не открыть ли мастерскую». Сделал слабенький бизнес-план, наивный, как герой детской книжки. Дарья взяла всё под командование московской профсоюзной женщины: чертила листы расходов-доходов, звонила знакомой юристке, сверяла аренду, выбирала кредит в Сбербанке.
Вот смотри, Паша, торжественно выкатила пачку бумаг к ноутбуку, тут урежем, тут подпишем, а тут возьмём помощь с налогами. Всё выстроила. Тебе останется только расписаться и улыбаться.
Павел долго листал страницы, как студент на первой сессии, потом тихо молвил:
Дарь, я по-другому мечтал…
Милый, твой путь детский. Не потянет, твёрдо, по-матерински сказала Дарья. Поверь мне. Только так верно. Для тебя…
Он сдался, потому что её забота была, как ватник тёплая, колючая, не дающая оступиться. Не прощала слабости, но вырезала право ошибиться.
Она сделала из себя всё и щит, и кухонный нож, и молоток. За Павла отвечала даже перед его друзьями, пекла пироги, следила за коммуналкой, расписывалась за него на собраниях жильцов. Все неловкости и сложности сглаживала заранее.
Училась быть утёсом. Колонной, на которую оперся и… заснул мужчина.
Потом наступила зима, и Дарья однажды не выдержала: глиняная ваза разбилась прямо в кухне, а она сидела на полу, заливаясь горячими слезами но не на Павел, а на себя. Ждала, когда он подбежит, поддержит, как она всегда поддерживала. Ждала обниманий, в которых утонули бы московские вечера.
Павел выглянул робко из-за двери, словно испуганный мальчик:
Дарь, ты чего… что случилось? голос дрожал, будто он забыл, как громко кричать.
В тот миг Дарья вдруг возненавидела его всем, что не было унесено в многолетних хлопотах.
Что случилось?! вскрикнула, да я одна! Я тут как печка топочусь а ты только ждёшь, когда борщ на столе остынет! Ты мужчина вообще или нет? Ты понимаешь, что я живая?!
Он молчал. Только шепнул: Я не знаю…
В тот миг что-то в сердце у Дарьи застыло камнем, как булыжник Кремлёвской мостовой…
Прошли унылые недели: квартира звенела молчанием. Дарья в уме складывала чемоданы, перекладывала разговор о разводе, как перевод с карты на карту в приложении Сбера. Была готова на что угодно, только не к тому, что случилось воскресным вечером. Павел вдруг подошёл, когда она мыла посуду (руки в пене, щёки в слезах), взял за руку.
Пойдём, попросил вдруг.
Дарья почти вырвалась, но взгляд Павла твёрдый, совсем не детский, как прежде заставил её подчиниться. Только повёл он не в спальню, не курить на балкон, а… в гараж.
Тот самый, где пахло моторным маслом и старыми ватниками, куда Дарья забрела всего пару раз. Она всегда думала Павел уходит туда, чтобы ничего не делать.
Он включил холодную лампу.
В центре гаража стоял… дряхлый ещё недавно «ИЖ Планета-3», советский мотоцикл с облезлой краской. Когда-то его подарил дед из Воронежской деревни, отдав самое дорогое, что было. Теперь байк сверкал, весь обновлённый. Вокруг канистры, коробки с деталями, разбросанные ключи… И два шлема: красный и небесно-голубой.
Я не знал, как тебе объяснить, неожиданно ровно проронил Павел. Когда ты всё решила за меня… земля ушла из-под ног. Мои мечты стали твоими. Я стал проектом. Самым любимым и самым неудачным.
Провёл рукой по баку, где сверкала эмаль:
Мне вдруг понадобилось нечто такое, что будет на моей совести. Не твоей. Дедов мотоцикл был совсем мёртвый. Но я собирал его своими руками, из пустоты. Тут каждая гайка я сам. Я не исчез. Просто спрятался. От твоей любви.
Он сел в седло, защёлкнул ключ.
Дарья смотрела на его руки грубые, цепкие, ожившие, будто у него в душе проснулась весна.
Ты хотела фундамент, сказал Павел, и в его глазах снова полыхнул тот самый рассвет надежды но уже твёрдый. Но забрала почву. Чтобы поддержать другого, надо самому стоять на ногах…
Павел повернул ключ и гараж огласился ревом мотора, будто оживает спящий медведь на зимней заре. Звук был дикий, свежий, по-своему живой. Это был голос мужчины, голоса которого Дарья уже не помнила.
Слёзы пробежали по щекам Дарьи, но то были слёзы прощения, не усталости.
И вдруг она поняла: она ведь ломала его своей любовью. Хотела как лучше для Паши, а вышло лишь пусто и больно. Не давала ошибаться, не давала дышать… всё делала за него.
Дарья не знала, возможна ли новая весна после этой снежной стужи. Не знала простить или забыть. Разбито склеить или выбросить?
Но вот не думая больше, она взяла голубой шлем, протянула ему красный и сказала смело, как героиня советских фильмов:
Ну что, поедем?
Запрыгивай, коротко бросил Павел, уверенно улыбаясь. Не дрогнешь?
Да если с тобой, Паш, Дарья вдруг широко улыбнулась, мне в общем уже ничего не страшно…