Свою невестку Клавдия Панкратьевна, конечно, не жаловала. И вовсе не из-за какого-то там древнего конфликта свекрови с невесткой ну просто не нравилась ей эта Агафья, хоть ты тресни.
А за что её любить, такую растяпу? Как заговорит будто басня с репродуктора, глаз один косит, лицо всё в веснушках, тьфу ты, ну не женщина же, а недоразумение! Волосы жёсткие, руда-солома, сама длинная-продолговатая, руки как жерди, ноги хоть на сенокос бери, глаза вытаращенные, водянистые…
Нет, Клавдия Панкратьевна её не приняла, не легла она ей на душу.
Привёз её сын Иван Панкратов, откуда-то через полстраны, видно, там все такие, что ли? А у нас, в Ярославской, другие: круглолицые, кареглазые, волосы мягкие, как лён, девки ладненькие, смышлёные Да хоть взять соседку нашу Дуняшу Березкину, что девка песни поёт, смеётся, с утра до вечера крутится, да и работящая такая, хлеб испечёт, масло собьёт объедение, вишь, старается понравиться будущей свекрови, молодец!
Уже с её отцом Петроном Петровичем обо всём договорились, он и не против был породниться с нашими. Ждали только, когда Ванюша из армии вернётся да свадьбу сыграть. Пусть Дуняша молода, зато не испорчена от порога матери под венец, вот так!
Вот хозяйка будет! любовалась Клавдия на Дуняшу, мечтала уже, как будет с ней за хозяйством хлопотать, а потом и нянчить внучат.
Пятеро детей у Клавдии Панкратьевны четыре дочки, а Иван-то любимчик, младшенький. Муж давно в земле сырой, одна осталась с детьми на хозяйстве, но ничего, всё подняла, всех выдала замуж не на арбе увозили, а на лошадках, по-русский.
Оставалось только Ванюшу женить на Дуняше Приданое ей мать Горпина собирала, у них-то одни мальцы, Дуняша младшая, всё родовое хозяйство Ивану достанется, дочери своё уже забрали Клавдии Панкратьевне ей-богу ничего не надо, лишь бы уголок выделили и за стол сажали вот вся радость.
Мечтала бабка, как са свахой чай пить будет, хозяйства объединят, авось и под одной крышей жить станут, не проблема утеплят по-русски, авось и переживём.
Воображала Клавдия: будто по полю бежит, руки раскинула, а навстречу мальчонка кареглазый: «Бабушка, иди ко мне!»
Ах, проснулась улыбается сама себе, вот тебе и внучок привиделся.
Ждала Ваню, тосковала…
Приехал, наконец
И не сам с этой своей, городской. Худая, как жердь, на голову выше его, волосы дикое нечто, рыжая, глаза пучеглазие какое-то, лицо веснущее, боже мой…
Вдруг шутка? Может, пошутил ребёнок? Нет. Мама, знакомься, это Агафья.
Тут Клавдия чуть не упала. Как у него тут невеста жива-здорова, а он
Зовёт соседского пацана, Федька его, за ухо отвела, что случилось?
Ай-ай-ай, тёть Клавдия, вы чего?
Говори, как письма Ване писал?
Как диктовали, так и писал, про Дуняшу писал, мол, ждёт дома.
А то! Да она ещё мала, ей пятнадцать, а Ваня уже вон какой, взрослый.
Молчи! В старину вон, в пятнадцать замуж, а ты что, к Дуняше в женихи, что ли, метишь?
Хлопец и убежал, ухо потирает: «Не видать вам Дуняши, ясно?»
Иди, жених, фыркнула Клавдия.
Пришла к Ване:
Ванюша, письма из армии мои получал?
Получал, мама, всё получал.
Про Дуняшу писала?
Писала: учится, в город собирается врачом хочет стать, людей лечить, и молодца! Я только за, молодец девка.
Какой врач?! Ты про замужество забыл? Потому и ждали!
Мам, Дуняша девчонка ещё. К тому же у нас жен по две не положено. Вот, Агафья моя законная жена…
Клавдия застонала, пригоршню седых волос вырвала, упала в истерику: «Гони эту рыжую! Никто и не заметит! Возьми себе Дуняшу, вот тогда счастье будет!»
Ваня только рукой махнул наелся, видно, этих разговоров.
Мы уйдём, мам, если что, у Агафьи тут работа в фельдшерском пункте, ещё и людей лечить будет
Плюнула старуха:
Это она тебя от матери отвела! Всё понятно
Припала к полу недоброе. Но эта рыжая что-то делает и сразу Клавдии легче. Но любить всё равно не стала ни на грамм.
Детей у Вани с Агафьей долго не было, старая ворчала себе под нос: «Вот если бы на Дуняше женился бегали бы уже голопузики по двору».
Дуняша уехала, поступила учиться надежда не умирала: «Вернётся шпилькой этой рыжей покажет, кто тут невестка». Ну-ну.
Глядит Клавдия Агафья и так белая, будто квашеная капуста, а теперь совсем выгорела, что ли. Заболела?
Ваня с твоей что случилось?
Тот так хитро улыбается:
Мама бабушкой скоро будешь!
Старая рукой махнула и ушла Всё! Не видеть ей внуков от Дуняши А от этой? Даже на руки не возьмёт
Беременная Агафья еле ходила
Назвали младенца Петей.
Всё, решилась Клавдия: ни носить, ни смотреть. Пусть сами.
Четыре месяца прошло. Ваня допоздна на работе, эта сама крутится. Всё успевает.
Старая с дурацкой вредностью отстранилась. Проснулась ночью дитя орёт.
Ваня! Что там у вас, ревёт кто-то!
Тишина.
Встала, озирается мальчонка в колыбели, орёт, а эта рыжая спит на полу, посреди хаты Ваня где? Чуть свет, уже время Паника.
Агафья! Ты чего? Толкает, а эта стонет Вся тёмная, кровью залита.
Ох, ты ж мать честная Что ты, дура, наделала?! Господи…
Плачущую спеленала, греет, к соседям собираться, а вдруг что…
Дверь скрипнула Ваня возвращается счастливый.
Где был? На работе… Работа какая, когда жену умирать оставил! Гони кучу скорую, везём в райцентр, иначе помрёт.
Агафья лежала в районной больнице. Дверь скрипнула Клавдия Панкратьевна, с узлом белья. Тихая, сухонькая, села к кровати, вздохнула:
Петю я покормила, не брала с собой, далеко Соседка смотрит, своих семь вырастила, и нашего не обидит. Не переживай, дочка.
Слово «наша» так согрело Агафью. А Клавдия ей вот тебе рубаха, вот воды нарисую, хоть помыться. Кто ж тебя мыл, бедную?..
А потом накрыло отделение: санитарки засуетились, соседки удивляются, повезло мол, с матерью, всем такое счастье бы.
Лежи, урезонила Клавдия невестку, хоть год лечись, я хоть каждый день ездить буду.
Катя (так для всех но по-настоящему-то Агафья) улыбнулась. Клавдия поправила ей одеяло:
Ишь ты, вот намучила! Ну понимаю, мужчины, им бы сегодня пусто, завтра густо. А ребёнок он свой, родной А и свекровь не чужая. Ладно, Кать Завтра приеду.
Спасибо мам, вдруг прошептала Агафья. Клавдия аж остановилась, а потом юркнула прочь, улыбаясь, будто молодая стала.
Какая у тебя мама, Катька
Так, девки, она просто по папе мне мама.
Свекровь? откликнулись все.
Так, (ну почти)
На следующий день приехал Ваня, сел у кровати.
Прости меня дурак я
Ладно, Ваня. Ты только реши нужна ли тебе такая работа
Нет, не нужна! Ты нужна. Петя И мама.
Вот же неумёха Клавдия со своей невесткой. Да и за что её любить длинная, рыжая, голос громкий А Клавдия любит. Уже давно. Тайком обнимала Петю, целовала никто не видит, старуха нянчит.
Подлечилась Агафья родила ещё детишек: Костю, Андрея, Святослава, Марию… Всё же слава Богу, не повредила себе ничего в ту злополучную ночь, где сама не своя была
Дочки обиделись даже: мол, чужая тебе роднее, мама.
А что не родная? Тридцать лет вместе бок о бок.
До глубокой старости дожила Клавдия Панкратьевна. Всех внуков вынянчила, правнуков успела потискать и отдала Богу душу тихо, с доброй улыбкой на русском лице.
Вот так и бывает: думала не за что любить, а выходит, за всё. Ну, по-нашему, по-русскиА по весне, как раз к Пасхе, собиралась вся семья: дочери с мужьями, сыновья с детьми, шумные, разные, и в центре стола сидела Агафья, теперь уже родная для всех. Петя таскал яйца из корзинки, Мария с внучатами лепили кулич, а Клавдия Панкратьевна из-под иглы вышивала рушник: крупные стежки, неровные, зато от души.
Это, бабка, по кому рушник вышиваешь? спросила Мария.
По вам, мои ненаглядные, Клавдия подмигнула, чтобы дом держался. Чтоб лад да мир были, а остальное тьфу, не беда.
Смеялись дети, перекликались внуки, а старуха всё смотрела на всех и думала: «Жизнь прожила не зря. Любить не бояться ошибиться».
И пусть чужая кровь, да роднее-то никого нет. Потому как родство не по телу, а по судьбе да по сердцу определяется.
Когда закаты вспыхивали над сараем огнём, а за окнами шелестели тополя, Клавдия Панкратьевна вспоминала первый испуг, все свои страхи и как ступила когда-то на чужую, такую знакомую нынче тропу. И не жалела ни о чём.
А в избе смех звенел, печка грела, да пахло куличом, а Клавдии Панкратьевне слышалось: «Бабушка, иди ко мне!» как в самом заветном сне.
И стало на душе ясно и легко, будто всю жизнь ждала этого простого счастья и, наконец, дождалась.