ГДЕТО МЕЖДУ ТРОЙКОЙ И ШЕСТИДЕСЯТКОЙ
Аграфена готовилась отмечать свой шестидесятый день рождения, но цифра эта звучала в ушах, как непреодолимая вершина, и вслух говорить её казалось почти кощунством. В былые времена шестьдесят означало уже «с почётом на покой», а даже сейчас заглядывание за грань зрелости. Щемящее чувство, будто кто-то тянет за рукав в тёмный лес.
Вспомнилось, насколько неприятно было, когда стукнуло тридцать, будто юность выветрилась, осталась где-то во дворах хрущевки. А теперь смотри на детей и улыбайся себе прежней, тревожной.
Аграфена задумчиво разглядела себя в зеркале в прихожей, поправила косынку:
А ведь ничего, сказала она отражению.
Потянулась, покрутилась, одобрила свои черты словно ей не шестьдесят, а сорок, ну максимум сорок пять по ощущениям. Ничего не ломит, всё гнётся, хоть и скрипит. Постукала себя по грудной клетке, улыбнулась:
Побрончим ещё не раз, подмигнула она себе и пошла исполнять поручение мужа.
Праздник решили устроить по-настоящему: сняли дачу на Можайском водохранилище, позвали друзей, всю родню. Сначала Аграфена отнекивалась беспокоило, что дата не та, чтобы веселиться. Дорого, хлопотно, куда ехать Но муж Михаил, для своих просто Мусик пообещал всё взять на себя: и застолье, и слайды под «Журавли» в исполнении Магомаева. Монтировать доверили младшему брату, а фотографии? Скромно и без вопросов это же Аграфена.
Груня села на старый советский ковёр, вывалила содержимое ящика, полного пожелтевших снимков. Было бы их в разы больше, если бы не две эмиграции сначала с Урала в Москву, потом обратно в Екатеринбург, и цепь квартирных переездов по ведомственным домам. Детские фото почти не уцелели: уезжали впопыхах, да и в СССР с памятью обращались сурово главное, чтобы всё поместилось в один чемодан. Только кое-что удалось выудить у родителей, но и у них жизнь была на чемоданах.
Потом первый муж, потом развод. Снимки Груня отбирала по памяти: пары, застолья, лица друзей. Многое оставляла «на потом», а потом не случилось захлопнулась дверца купе, и осталась пустота.
Новый муж, Мусик, снимал мало, в отличие от первого, который таскал с собой «Зенит» на каждое застолье. Но за пару лет совместной жизни накопилось достаточно. Потом фото забивались на жёсткие диски, терялись в гулких мобильниках, исчезали в папках под названием типа «НГ_2008_разное». Альбомы, по которым можно было листать и вспоминать, остались в прошлом веке.
Перебирая снимки, набрела на фото с выпускного в том самом голубом платье из магазина на Арбате, что подарили бабушка с дедом. Ещё была карточка со студенческой практики, где она, вся в халате и с косами, держит чёрно-зелёный «Биохимик». И вот бар-мицва сына. Как он тогда переживал! Хотя, кажется, в синагоге на покровке был больше впечатлён тортом, чем молитвами.
Вдруг обнаружился снимок, прилипший к другому. Осторожно отделила его. Нонна. Рядом Аграфена в синем вечернем платье на празднике у армян в Бирюлёво.
Нонна объявилась в их группе врачей на Сухаревке поздней осенью, прикатила из Еревана с мамой и мужем, который был её научным руководителем и годился в наставники. Маленькая, хрупкая, короткая стрижка, глаза огромные хоть на икону пиши. Выглядела на школьницу, а умом многих превосходила.
Эмигрантка из Армении, экзамены сдала с первого раза, не ходила ни на какие подготовительные курсы. Могла выбрать любое направление, но пошла за мужем в гинекологию это и выгодно, и престижно, и муж рядом. Но через полгода бессонных дежурств сдалась, перешла в терапию.
С Аграфеной быстро сдружились. Скоро и маму Нонны подключили к помощи с ребёнком так и стали будто одной семьёй. Шли последние месяцы ординатуры, начинались вечные разговоры про специализацию:
Может, мне ревматологию? мучилась Аграфена.
Ой, зачем оно тебе? вздыхала Нонна. Два года учиться, а потом пациентов ждать. А терапевт? Каждый мимо тебя проходит, ты центр вселенной!
Голова у тебя светлая, удивлялась Груня.
В итоге Груня пошла в терапию, а Нонна рванула в ревматологию отправилась в Калининград.
Семья у неё была мечта: муж, брат, мама все души не чаяли. Не хватало только ребёнка Лечения, анализы, надежды, слёзы. И вдруг чудо: дочка родилась прямо накануне защиты. Решили остаться жить под Калининградом, в армянском районе.
Прощание было со слезами, потом обзванивались с Аграфеной каждый день, мама Нонны требовала по телефону узнать, как там «мой внук». Потом звонков стало меньше. Но однажды пришло приглашение армянский первый день рождения, Аграфену звали на Агра Харик.
Нонна объяснила: праздник будет с размахом, платье заказала за 200 тысяч рублей, визажист француз, прически по восемь тысяч Ещё и отдельный фотограф! Груня слегка занервничала, но любимая парикмахерша Зинаида её утешила:
Да ладно, у тебя волосы шикарные! Щётка, фен и ты готова хоть к губернатору.
На распродаже Аграфена купила синее платье на одно плечо, мужу свежий костюм, себе огромный чемодан в клетку (такие любит, чтобы видно издалека) и баночку автозагара. Загорать было некогда, а уральская бледная кожа с синим платьем не сочеталась для майской Калининградской тусовки ни туда ни сюда.
Приехали поздно ночью. Утром прогулка по городу. Аграфена переобулась в старые «Адидасы», муж надел майку с принтом «Екат-Лучше Тагила!», и отправились шляться. План был наполеоновский: Рыбная деревня, памятник Петру, фото у дома-корабля, Балтийский пляж. В реальности на набережной ремонт, у Петрухи очередь на фотосессию, толпы, пробки. Поели что-то модное и дорогое, но не особо съедобное. Муж ворчал, но щёлкал на телефон всё подряд.
Потом был залив, рыбаки, запах солнцезащитного крема, где-то на мосту брейкдансер крутился на голове, кто-то торговал копчёным угрём. А на Московском проспекте заходили в бутик: она примерила очки за тридцать тысяч, обласкалась французскими духами и вышла, будто киногероиня.
Воскресенье. Завтрак скупо проглотили явно недостойно такого дня, и началась череда подготовок: наносит автозагар по инструкции, а высох неравномерный, будто ретро-зебра, только рыжая.
Помощью мужа пренебрегла: он после шампанского заявился с широкой улыбкой и агитацией за креативным макияжем. Она отказалась не хватало ей ещё быть полотном.
Салоны красоты закрыты. Нашёлся один, в китайском микрорайоне: мастер держалась уверенно, накрутила бигуди, залила лаком полголовы. Аграфена боязливо взглянула в зеркало лицо апельсиновое, а причёска как после «химии» у мамы в 1984-м. Быстро отвернулась, щоб не расстраиваться.
Муж вызвался сделать макияж:
Да ты всегда себя недоцениваешь! Надо поярче, ты же как царица!
Результат получился дивным: сиреневые веки, красные скулы, губы бордовые. Аграфена в лёгком шоке, муж в восторге.
Поймать такси оказалось невозможным:
Меня, видно, за ночную бабочку принимают, буркнула она, попробуй ты, у тебя хоть вид серьёзный на «директора».
Михаил вышел и поднял руку.
Праздник проходил в новом доме Нонны армянские пироги, казан с толмой, дети, бабушки, официанты, музыка. В центре сама Нонна, сияющая, хоть и простуженная.
Всё из-за нервов, пожаловалась она, показывая на высыпание на губе, старалась, а вот
Ты самая красивая, сказала Аграфена. И это была правда.
Сейчас смотрит Аграфена на ту карточку: синее платье, морковная кожа, причёска с химией, подруга с простудой и лица, молодые, красивые. Тогда катастрофа. Сейчас бы вернуться. И автозагар, и неудачный макияж, и ту неловкую причёску взамен бы на одно: чтобы всё снова впереди, и рядом подруга.
Потому что, по правде сказать Между тридцаткой и шестидесяткой жилось хоть и странно, и трудно, но весело. А дальше Щётка осталась. С загаром теперь проблем нет.