Когда Платон Артемьевич понял, что губернатор Самсонов снова не заучил своё новогоднее обращение, до наступления Нового года оставалось каких-то три дня, а в полуподвале облупленного бизнес-центра уже зачем-то устанавливали фанерный салют, заранее обречённый остаться только в монтаже.
Не надо начинать с «дорогие друзья», тихо пробормотал он, глядя в тусклый монитор суфлёра. Это не просто банально, это похоже на памятник чему-то ушедшему. Лучше: «Добрый вечер». Без «дорогие».
Губернатор Мурманской области Самсонов, человек невысокий, плотный, с большими руками, плотно спутал шарф и почесал ухо.
А «уважаемые» разрешаешь? зевнув, спросил он. Уважение вроде бы к нам должно быть?
Не особенно, тут же ответил Платон, потом спохватился, Но мы делаем вид, что верят, а они делают вид, что уважают. Взаимная поддержка чудес.
Комната была заставлена штативами с софитами, в углу стояла облезлая ёлка с ватой и старыми детскими игрушками, за ней на зелёной ткани печатался Кремль, очень плоский. На столе два конверта: один с классикой”мы многого достигли, многое ещё впереди”, другойс выдуманной историей, как Самсонов встречал Новый год в коммуналке в Кемерово, жарил картофельную шкурку на печке и мёрз в валенках.
Начнёте с благодарности, суетливо всучил один листок Платон. Потом немного надежды. Затемпечёная семья на фоне. В самом конце мостик в будущее, желательно мостик над замёрзшей Невой, только никаких подробностей. Выобраз, не бухгалтер.
Я и так не бухгалтер, хмыкнул Самсонов. Меня в восьмом классе из-за математики чуть не выгнали.
С тем усердием только губернаторы, поправил очки Платон. Через полчаса камера, давайте репетировать.
Он уже не ждал, как Самсонов запнётся на слове «инклюзивность». Мысленно Платон продумывал, как добавить «реалистичный снег» за стеклом и как сделать чтобы боем курантов поверил каждый даже механик за Тулой и учительница в Абакане. Главное интонация, чтобы голос шёл будто из самого гортанного центра страны, а не с бумажки.
Это был его цех цех чужих голосов, собранных, как шестерёнки в плавильне, где каждая неловкость аккуратно переплавлена во уверенную героическую подачу. Платон испытывал странное опьянение от этого процесса когда унылый администратор равнёхонько распрямлялся в регионального «вождя», а суета и треск исчезали в чистом звуке.
О медицине, кстати, упоминаем? Самсонов взял паузу, ковыряя стол.
Платон просмотрел текст.
Мы говорим: «продолжим повышать качество медицинской помощи», ровно ответил он. Это фраза-галоша: подходит ко всем и ни к кому. Где плохо подумают, что вы признали проблему; где нормально увидят ваше участие. Детали убивать.
У нас там в общем, ладно Самсонов махнул рукой. Ты лучше знаешь, как это продать.
Он и правда лучшe других знал. Не про медицину, а про то, как про неё не говорить, но чтобы все остались будто бы понятыми.
Когда через два часа некто из съёмочной группы выносил софиты, а гримёрша счищала тон с лица Самсонова, Платон сидел в темноватом углу и переписывал пресс-релиз: «Глава региона подвёл итоги года и рассказал о планах». «Рассказал» вычеркнул, заменил на «подчеркнул». Меньше фактов, больше междометий.
В соседнем кабинете хохот. Там собирали списки гостей корпоратива. Пиар-директор, Ирина Борисовна, тонкая и суровая женщина с выгоревшими от краски волосами, выглянула в дверной проём.
На корпоратив в пятницу придёшь? спросила она. Хоть чуток расслабишься.
Только если пожаров не подкинут, отозвался Платон. Хотя, у нас они строго по расписанию.
Она ушла, потянув за собой запах лака для волос и сигарет.
У него на экране мигало сообщение от жены, Варвары: «Ты успеешь к Косте на ёлку? Он ждёт». Ответ «Эфир. Не могу» был написан, но не отправлен. Платон знал, что всё равно в итоге отправит, и потом ещё раз перепишет текст для губернаторского Инстаграма, чтобы вычеркнуть слово «любимый». Самсонов не любил свой край. Он любил власть. И только.
Платон не считал себя злодеем. Он думал: я упаковщик, мастер коробочного чуда. Народ мечтает о сказке на Новый год и получает её. Вместо стола из графиков рассказ о «мы стали ближе». Вместо признания в поражении «усилим работу». Ложь не обман, а масляная смазка для шестерёнок жизни.
Так было до утра следующего дня.
Проснулся он с ощущением, будто язык высох за ночь, а в голове разносилась глухая гудящая мысль: «Мы многое сделали». Она больше не казалась удачной.
На тумбочке замигал телефон, жена прислала голосовое: «Сегодня-то точно приедешь? Костя готовил стишок». Он коснулся «воспроизвести» и тут же внятно, неожиданно легко произнёс: Я приду
Но горло сдавило ложь не шла. Слово «приду» застряло, как селёдочная кость. Он закашлялся, с силой произнёс: Я, скорее всего, не смогу. Работа. Опять не приеду.
Стало горько, но сказано было неожиданно легко. Жена почти сразу ответила: Я знала.
Он ждал упрёков, но в голосе только усталость, ровная, как асфальт под снегом.
Через полчаса он сидел в пробке на Садовом. Радио надрывалось в ритмах «Ёлки», дикторы толкали привычные остроты. Вдруг на всех волнах пошёл один и тот же голос новостника:
По всей России фиксируется странное. Люди не могут лгать: при попытке солгать судороги, ком в горле, неспособность выговорить неправду. Власти советуют сохранять спокойствие.
Чушь! буркнул Платон, Очередной флешмоб.
Однако стоило ему пошутить: «Через пару часов пройдёт», как язык прилип к нёбу, а в голове вспыхнул холод.
На штабе был хаос, как на сборищах перед Великой Оттепелью. Обычно к концу декабря уже тихо: поздравления, пресс-сводки, списки отписок. А теперь три экрана с новостями, и везде сообщали о странном.
Ведущий одного канала искал опорную шутку «похоже на общепланетарный глюк», но запнулся и выдал: «Мне страшно и я в путиках». Эксперт с соседнего экрана плавно перешёл от заявления «ничего не доказано» к признанию, что самому не по себе.
Это… пиар-директор, видимо, хотела смягчить слово, но губы не сложились. Ладно, работаем. Платон, что происходит?
Он хотел выдать привычное «Переждём, утро вечера мудренее», но неожиданно сказал:
Я не в курсе. Если это правда нам конец со сценарием.
Почему? спросил Самсонов, появившийся в дверях. Мы же всё записали. Замонтируем.
Вчерашнее обращение, Платон смотрел прямо, ложь через фразу. Если правда явление при попытке прокрутить запись, начнёте задыхаться в эфире.
Он это сказал, и внутри щёлкнуло: обычно бы он сгладил, произнёс бы «не до конца точные формулировки», «допущения допустимы», но язык больше не подчинялся.
Может, это только для живого слова? Самсонов взмахнул руками.
Включили вчерашний ролик. На мониторе Самсонов улыбался: «Сделано всё, чтобы каждый чувствовал заботу государства». Слово «всё» раздалось с хрипом, лицо перекосило, звук соскочил, запись оборвалась.
В комнате тяжело молчали.
Что за наложка по звуку? спросил оператор, осунувшись.
Не накладка, ровно сказал Платон. Запрет.
Они смотрели на зависший кадр, будто пытались разглядеть своё отражение в замёрзшем стекле.
Я не могу произносить «сделано всё», потому что нет, Самсонов рассмеялся беззвучно. Ну хоть теперь всем ясно.
Вы сделали кое-что, а что-то провалили, подтвердил Платон. Это, пожалуй, честно.
В штабе кипел нерв и спешка юристы ругались: застройщик во время интервью раскололся, что «экономил на бетоне». Его пиарщик хотел прикрыть его, но сам выдал, что «соцответственность декорация, главное план по прибыли». В чатах полетели скриншоты: люди писали брендам «вы закрыли филиалы, уволили людей, где ж тут забота». SMM-щики, дрожащими руками, печатали: «нам всё равно» вместо привычных фраз, удаляли после, но уже было поздно интернет гулял своё.
Так не пойдёт, сказал кто-то. Мир на этом месте поломается.
Мир на самообмане держится, буркнул Платон и вдруг осознал: говорит не как мастер упаковки, а как человек, увидевший механизм изнутри. Уберёшь украшения и заскрипит.
Он хотел добавить, что, возможно, так даже полезнее, но язык не позволил.
Шёл день, к обеду показали по телевизору президента. Тот смотрел, как будто впервые пробует этот вкус горечи. На «Вы контролируете ситуацию?» помолчал и с трудом выговорил: «Частично. Нет, не до конца». Вся Россия застыла.
Значит, всех коснулось, сказала пиар-директор. Не только нас.
Но нам-то не легче, буркнула она.
Вечером они собрались в тесном кабинете без окон, в груде старых поздравлений. Телевизор на стене складывался без звука: очередной мэр признал, что не читал бюджет, лишь пролистывал.
Надо новый текст, сказал Самсонов. Такой, чтобы не задохнуться. И чтобы не было всколыха завтра.
Вам не текст нужен, а новая форма, сказал Платон. Если по-старому вас разорвут. Если сплошное покаяние слабость. Нужно третье.
Платон не знал, что именно. Привычный язык исчез нельзя сказать «каждому по квартире», если не будет. Нельзя даже назвать людей «дорогими», если чувствуешь раздражение к ним.
Он взглянул на губернатора: тот был уставшим, но не злым. Обычный человек с растерянным лицом.
Так, сказал Платон. Я задаю вопросы, вы честно отвечаете. Из этого вытащим что-то.
Сам себе яму вырою, ухмыльнулся Самсонов, но давай.
Он спрашивал: что сделали честно, что не успели, чего боитесь, что лично хотите?
Самсонова корёжило от попытки уйти в общие слова. Он признавался:
В район с аварией не поехал толпу боялся.
Не читал детали отчётов, только сводки.
Не верю, что с дорогами разберусь.
Просто хочу не потерять кресло и охрану.
Ирина Борисовна всё помечала, лицо серело.
Если это озвучим нам конец, сказала она наконец.
А если спрячем будет конец по-другому, отозвался Платон.
Вдруг он почувствовал себя частью всей конструкции, не просто стороной сделки.
Далеко за полночь ему позвонила Варвара.
Придёшь?
Он хотел по привычке извернуться: «Постараюсь», но язык не пустил.
Нет, я выбрал работу, потому что так проще. Мне страшно быть рядом не знаю, что сказать.
Пауза.
Спасибо, что хотя бы честно. Костя всё равно будет читать. Я тебе запись пришлю.
На экране ноутбука Платон смотрел на сумбурный черновик: «Не сделал многого», «Не могу гарантировать простоты», «Мне самому страшно».
С этим нельзя выходить в эфир, мотнул головой Самсонов. Переключат через тридцать секунд.
Надо попытаться иначе, согласился Платон.
Он стал собирать текст из фрагментов, нащупывать честные, но не разрушительные формулы. Каждый раз, когда пытался подправить, сделать слова мягче, язык цеплялся за горло, заставляя искать правильное.
«Не всё из обещанного исполнил», вслух пробовал он. Срабатывало.
«Не могу пообещать лёгкий год, но не стану делать вид, что нет проблем».
Так, через сдвиги, они собрали странно живой текст не героический и не кающийся, а трогающий от того, что настоящий.
Странно, прошептал Самсонов. Я как будто в нижнем белье на Красной площади.
Но зато дышите, спокойно ответил Платон. Может, и другие дышат.
31-го весь город ощутимо трясся. Кассиры в «Пятёрочке» честно признавались, что ненавидят толпу. Старушки покупали лишний кекс и стыдливо признавались: «Чтобы не так скучно». Таксисты рассказывали, что нарушают правила домой хочется.
В штабе разрывались телефоны: «Ваш губернатор в эфире вы хоть контролируете?» Платон честно отвечал: Частично. Текст не фальшивый. Гарантий дать не могу.
Фраза «всё сделал» прошла неожиданно легко он действительно сделал всё, что мог.
Если это прокатит, сквозь дым сказала Ирина Борисовна, нас с гастролями по всероссийским семинарам повезут. Если нет …
Нас попросят уйти, Платон улыбнулся. Бывали исходы и хуже.
Почти перед самым эфиром студия наполнилась дрожащим светом. На этот раз не было хромакея с Кремлём. В кадре решили оставить просто кабинет. Мелкая ёлка и стопка настоящих документов.
Уберём бумаги? спросил оператор.
Пусть лежат, сказал Платон.
Губернатор выпрямился, глянул на Платона.
Если я завру, кивнёшь? шепнул он.
Не смогу, честно сказал Платон. Я тоже не смогу лгать.
Камера: три-два-один.
Добрый вечер, Самсонов смотрел прямо. Этот год был трудным. И для вас, и для меня.
Фраза прошла словно по льду. Дальше шёл едва заметный канат слов.
Не всё, что обещал, я сделал. Где-то ошибался, где-то не поспевал, где-то боялся. Всё это вы прекрасно видите.
«Видите и чувствуете», добавил Платон мысленно.
Я не буду обещать, что в следующем году все трудности исчезнут, выдохнул губернатор, но могу пообещать: я честно расскажу, что происходит, даже если правда неприятна.
В самом конце Самсонов отошёл от бумаги:
Лично признаю: часто не появлялся там, где ждут. Было страшно встретиться взглядом. Не обещаю измениться сразу. Но понимаю: так дальше нельзя.
У Платона мурашки пошли по спине. Этого не было в тексте, но подготовленный язык позволил сказать правду.
С наступающим, закончил Самсонов. Пусть он станет хотя бы чуть ближе к честности.
Свет погас. Тишина.
Ну, ждём расправы, выдохнула Ирина Борисовна.
Поглядим, кивнул Платон.
Реакция была мутноватой, не шквал. В соцсетях кто подшучивал, кто крутил носом, кто благодарил за отсутствие «открыточного гламура».
В новостях дискуссии: «опасный прецедент», «новая искренность». Кто-то пытался назвать это «тонким ходом», но тут же начинал запинаться.
В штабе не поздравляли, не хлопали по плечу. Все сидели по своим углам.
Нас не уволили, наконец сказала Ирина Борисовна. Из Москвы прислали: «смело, разберём». Чёрт знает, это за или против.
Всё сразу, пожал плечами Платон.
Он вдруг ощутил усталость, не от бессонницы, а от чего-то более личного будто учился снова говорить.
Жена прислала запись: Костя, стоя на табуретке, читает стишок и сбивается: Папа не пришёл, но я всё равно расскажу.
Платон смотрел и впервые за долгое время не пытался оправдываться так и есть.
Он ответил: «Я виноват. Не знаю, как исправить, но хочу». Язык не противился.
Жена: «Посмотрим».
Далее всё утопало в полудрёме. За окном бахали настоящие салюты. Люди кричали не только: «С праздником», но и: «Я боюсь одиночества», или: «Я тебя люблю с прошлого января, но не знал, как сказать». Порой рушились браки, где-то зажигались честные разговоры.
Платон лежал в пустой квартире, чувствуя, что его ремесло ловко сгибать реальность, теперь под сомнением. Если жизнь иногда требует прямоты ему придётся учиться быть иным мастером.
Он не знал, хочет ли он этого. Любил тишину контроля. Честность слишком непредсказуема.
На рассвете телефон зажужжал вновь. Сообщения: один чат мигал за другим, новости шли валом. Открыл первое от Ирины Борисовны: «Всё кончилось. Сказала дочке, что рисунок красивый, хотя ужасный, и ничего. Проверяй у себя».
Пробует вслух: C удовольствием поеду к теще.
Язык скользит, как по меху старое возвращается: ложь вернулась, но мягкая.
Он ощутил одновременно облегчение и ощутимую пустоту, будто выключили свет, к которому только привыкал.
Звонит замгубернатора.
Платон Артемьевич! Круто отработал, вчерашнее обращение гремит. Москва в восторге говорят, новый уровень доверия. Для тебя задача: надо сделать из честности бренд! Хештеги, ролики ты же шаришь. «Честный губернатор» это бомба! Справишься?
Мелькают в голове лейблы: создам логотип, наслаю смысл, превращу живое в технологию знаю как.
Ты с нами? настойчиво спрашивает зам. Главное быстро.
Хотел сказать «конечно, сделаем», но вдруг язык снова петляет лёгкое сопротивление.
Он вспоминает, как Самсонов говорил: «Не буду делать вид», Костя сбивался со стиха, и своё: «Я виноват».
Я… могу это сделать, медленно проговорил он. Просто вопрос хочу ли?
С другого конца смеются:
Да не начинай! Вчера все чудили теперь работаем. Ты этим живёшь!
«Я этим зарабатываю», хотел было сказать Платон. «Жить» было бы ложью. Язык выбрал нечто иное:
Я занимался этим, потому что не пищал по-другому. Сейчас не знаю, хочу ли продолжать по-старому.
В трубке смешок:
Моралетец, что ли? Ну ладно подумаешь пару часов. Не ты другой будет. Честность как сметана на рынок: главное правильно подать!
Звонок оборвался.
Платон ушёл на кухню, включил чайник. Внутри роились мысли, но выстроить их нельзя было ни в один абзац. Он чувствовал одно: прежней лёгкости лжи у себя больше не найдёт. Найдёт но каждый раз вспомнит: как слово бывает и без шелухи.
Он налил себе крепкий чай, притулился к подоконнику. Смотрел на снег, ржавые бордюры, дворнягу, копошащуюся у пакета всё было как есть, неровное, настоящее.
Тут снова сообщение от жены: «Идём гулять. Если хочешь присоединяйся. Без обещаний».
Он печатает ответ и стирает. Потом пишет:
“Я приду если получится. Не обещаю. Но хочу”.
Язык не возражает. Это правда его расщеплённого состояния.
Он отправляет и возвращается к компьютеру. В чатах штаба спешка, срочные письма. Работа никуда не делась, мир не стал лучше и не хуже он лишь на сутки вывернулся наружу, а теперь снова натягивает шубу из условностей.
Платон садится и создаёт новый документ: «Концепция честной коммуникации». В скобках «без лжи, насколько сможет выйти».
Улыбается оговорке: внутри что-то чуть сместилось, как стрелка компаса. Не откровение, а совсем маленький, незаметный сдвиг.
Он ещё не знал, что настрочит в этом файле. Не знал, согласится ли на новый проект, пойдёт ли на прогулку. Не знал, кем станет через год. Но уже знал: к лжи вернуться как к милой привычке больше не получится. Каждый раз, когда рука потянется сгладить острый угол, внутри будет хриплый отголосок: «Не сделал многого из того, что обещал».
Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и стал набирать текст.
За окном гуркали редкие петарды, а по ТВ обсуждали «феноменальные сутки правды» и уже искали способ, как этот опыт обратить в выгоду. Всё привычно превращать жизнь в ресурс.
Платон печатал медленно, подбирая новые слова так, как будто за каждым их изгибом не только задача, но и долг. Не святой, не разоблачитель. Просто человек, которому однажды на Новый год выпало право не врать и теперь это невозможно забыть.
