11 апреля
Сегодня день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Говорят, в минуты важного волнения воспоминания врезаются в память резким запахом, движением руки, блеском света в зеркале. Вот и я, стоя в белоснежной рубашке перед не самым большим, но до смешного новым зеркалом из номера гостиницы «Москва», пытался собраться с мыслями, пока за плотной дверью шумела торжественная суета московской весны.
Моя невеста теперь уже жена Варвара. Да, Варя. Девчонка с окраины Подмосковья, улица Мира, квартал, где я в свои школьные годы даже от быстрой ходьбы чувствовал себя как на минном поле там нельзя было расслабиться даже на пять минут. Она выросла среди работников металлургического завода и маленьких хлебных лавок, где каждый рубль считался не то что дважды десять раз. Её мама, Антонина Семёновна, до сих пор работает в клининговой службе, а отец, Степан Игнатьевич, лет десять назад вернулся из мест не столь отдалённых, где сидел за глупость молодости, не проливая ни грамма жалости к себе.
Варку с утра трясло она глотала воздух большими глотками, прятала дрожащие руки под фатой, а глаза у неё были большими, как будто она раза два подряд посмотрела на первую зарплату в жизни и опять не поверила своим глазам. Перед ней годовой доход кого-то из гостей на одном свадебном платье, а за плечами мама, тихонько потирающая измазанные в чистящих средствах пальцы. За дверью отец, согбенный, в новом, прокатном костюме, не свой размер, а как будто чужая шкура, и весь вечер то берёт в руку кепку, то снова кладёт обратно, словно и сам не верит, что дочка сегодня выходит замуж не просто, а за Князева Дмитрия, столичного наследника империи техники «Князь», выпускника МГИМО, по совместительству моего тёзки.
Когда я зашёл в комнату, Варя смотрела на своё отражение и тихо плакала. Да так, что даже я, ничего не понимающий в женских слезах, сразу понял здесь не печаль, а страх, что вот-вот кто-то раскроет её подлинное «я». Самозванка, мол, чего ты тут, девочка с фабрики, среди наших хрустальных люстр и фамильных портретов? Но вот мама её, Антонина Семёновна, робко постучала, зашла, обняла дочь, и в этот момент все блёстки, все барские веера и дорогущие платья потеряли для меня смысл. Родные корни, земля под ногами вот главное.
Церемония была как во сне: весь банкетный зал «Изумруд», вечно хмурый дядя-распорядитель церемоний, белые орхидеи, толпа гостей, у которых на носу половина московского ювелирного рынка. Наши пятеро человек, с тортиком от соседки и домашними цветами, чуть съёжившиеся от вида всех этих официантов с сияющими кнопками на пиджаках. Моя мать, Кира Леонидовна, в очередной раз посмотрела на Варю так, будто сканировала на предмет поддельных купюр. Я видел, как у Варьки перехватило дыхание чужая она среди этой роскоши, да и я толком не свой.
А потом был этот злополучный банкет. Я видел, как гости перешёптывались между собой, как обсуждали фасон платья Варвары, облётывали презрением её походку, словно по ярлыкам на обуви можно судить о человеческой ценности. Столичные тёти, обласканные рублями московских банков, видели во мне удачное вложение, а в ней очередную Золушку, которую ещё предстояло вытерпеть.
Знаете, всё внутри меня в этот момент перемкнуло. Я понял: если сейчас не сказать правду навсегда останусь в этом стеклянном колпаке, где у каждого имени ценник. Я встал, попросил микрофон и заговорил. Голос у меня был твёрдый, рубленый, такой у меня бывает только на совещаниях, когда вопрос идёт о миллионах рублей на проекте.
Я сказал: да, моя жена из рабочей семьи, мама её моет полы, а отец не директор, а бывший осуждённый. Я видел, как за столом кто-то каменеет, а Кира Леонидовна едва не уронила бокал. Варька побелела, едва не упала. Но я продолжил: мне гордиться нечем я вырос в сытости, не знал, что такое ночная смена, не помогал младшим братьям делать уроки, не бегал с добытыми последним рублём продуктами. Варя да. Она знает цену жизни, цену доброты, цену честному труду. И её родителям моё уважение. А всем в зале, кто меряет людей толщиной кошелька, рекомендую посмотреть на себя в зеркало.
Эта пауза, этот момент истины в нём, наверное, и началась наша настоящая семья. Отец Вари тихо протёр рукавом глаза, мама моя наконец поняла, что за любовь нельзя голосовать рублём. Было неловко, страшно, но впервые стало по-настоящему честно.
Мы прошли этот путь через стыд, непонимание, робкие примирения. Как ни странно, старики нашли общий язык: Степан Игнатьевич и Геннадий Аркадьевич обсуждали рыбалку, пока их жёны обменивались рецептами домашних солений.
Сегодня, спустя год, Варвара блестяще защитила диплом в университете, а обе семьи сидели в зале дружно, одной лавочкой. Сегодня слово «наша» в устах Киры Леонидовны стало тёплым и искренним. А я смотрел на них, на мою «трущобную принцессу», как теперь полушутя называют Варю во время семейных застолий, и снова понимал: главное не купюры, не знакомые фамилии, а сила духа и честность.
Понял я наконец простую вещь: не то важно, где ты родился и сколько у тебя «на счету», а кто пойдёт с тобой рука об руку по жизни сквозь стыд, через испытания, к свету. И если не скрываешь правды никакие стены не устоят против семьи. Вот это и есть по-настоящему порусски.
