Чужой сынок
Мииилый ты мой, протяжно пропела Нина Андреевна, сгибаясь пополам и проводя ветошью по мраморным ступеням в подъезде старого дома на окраине Петербурга. Возьми меняяя с собой, хе выдыхала она, шумно, словно утюг, и после останавливалась, чтобы отдышаться.
Петь и мыть сразу тяжело воздух срывается с губ, в голове кружится сонная вата, и, кашлянув, будто возвращаясь из глубины сна, Нина опять склонялась, подтаскивала к себе оцинкованное ведро с мутной водой, макала тряпку и снова стирала ступени, древние, от времени тёмные, будто из желейного снега вылитые.
Мытьё лестницы было в доме вроде обряда каждая квартира раз в месяц вытягивала свой билет в этот обморочный танец. Кто-то вяло проводил тряпкой по краю, а кто-то, как Нина Андреевна старая аккуратистка, дочиста драила каждый закоулок, растирая лестницу до щемящей оскомины в ноздрях, добавляя уксус для особой чистоты. Невидимый уксусный туман ещё долго висел в подъезде, обволакивая жильцов суетливой толчей.
Нина мыть любила. Ну или уже не умела не любить лет с пяти подметать, тереть, вытирать всё это стало частью её разговоров с невидимыми жителями лестниц и запахов. Поэтому и за себя вымывала, и за других тех, по ком дышали затяжные сквозняки. Про плату речь не шла, все знали Ниночке и так радость.
Нина Андреевна, я к вам, прозванивала в дверь каждый месяц соседка Галина Егоровна, сжимая в руках то сумку, то больную поясницу. Спина надорвана, сама знаешь, мешки таскаю, картошку кручу Уж вытри, не сочтите за труд
Галина, уставшая, как вагон, уносила с чищеной лестницы сумки так, что ступени сразу становились словно в грязных пятках; гордая, будто знает она внесла в дом жизнь, а что после, то не её забота.
Галочка, а спина где? подбегала за ней Нина, встречая у почтовых ящиков.
А привычка! Спина, тёть Нин, дело житейское отмахивалась Галя, оглядывая следы. Что-то плохо! Подумают ещё, будто я лодырь Да ты тут подтри, неприглядно! и уходила, оставляя след хлопот и голосов на ступенях.
В квартире Галина распоряжалась мужем, Анатолием, коротким, жилистым, с вечно потёртой майкой и щёками, будто их намылили хозяйственным мылом. Её Толик был будто бы утюгом приглажен под хозяйку что скажет, то и получится.
Опять эта, бабка, меня караулила! рассказывала мужу Галя, толкая сумки под стол. Ну ты чего лезешь, я всё сама! Вот хлеб и бульон на плите, ты лучше пыль вытри!
Толик, потрепанный дождями и ее командами, покорно вытирал ботинки и, разувшись, выжидал свой кусок ужина, смотря на жену как на материк, где водка льётся в рюмки, сало пахнет деревней, а Галкина грудь похожа на мягкий пирог. Ради этого тепла Толик терпел всё хоть по потолку бегать, хоть в невидимую прорубь нырять. Кормилица вот кто Галя!
Вот разделась сейчас есть будем, прохрипела Галя. А эта твоя Нинка как в глаза смотрит на мои сумки Не надейся, не дам! На себя пусть работает, я пролетарий! стучала кулаком по столу и щурилась на Толика. Ты мне только скажи, что там хорошего в ней? Что у неё дом есть? Пусть сама и работает, а не мне за неё! Усек?
Анатолий кивал, даже когда мог не кивать чтобы не остаться без ужина и без Галки его единственной хозяйки.
Вечерами Нина сидела на скамейке у подъезда, напевала строку: Милый мой и таяла в сумерках. Иногда она подглядывала за фигурой юноши в синей спецовке.
Митя, доброго вечера! поднимала платок, будто на танец звала.
Здрасте, баб Нин, не мёрзнете? Может, куртку дать? Митя с улыбкой показывал свой сетчатый пакет, в котором сиротел кефир и булка.
Ты опять этим ужинаешь? Да так нельзя! уговаривала Нина, суетливая, тёплая, будто туман у воды. Пойдём, у меня суп, картошка, сало своё… И раз уж есть кому за столом посидеть, почему бы не пировать? Он был похож на огонёк свечи в её тёмной кухне.
Каждый вечер она ждала его под окном или на миражной скамейке, чтобы снова уговаривать, снова подсовывать пирожки да вареники вдруг жизнь дольше продлится, если есть о ком заботиться. Детишек сладкими конфетками одарит, косички завяжет, школьникам шапку поправит чужое тепло скользит в сердце, как во сне.
Митя, несмотря на грубоватость и отзвук военной зарплаты с оттиском «гривен», был как сын тот, погибший у Нины Андреевны много снов назад. Леонид учёный, читатель, лучший на окрестных улицах, учился в институте, мечтал невидимым стать учёным, пока ледяная река однажды его не проглотила. Муж её, Юрий, после гибели сына иссох, будто из него вылились все сны. Теперь Нина, как пустая чашка, впитывала любую возможность кормить и печь.
Митя был другой: книги его усыпляли, зато делал руками всё, от починки двери до клумбы у подъезда. Был неуклюж, смешлив, и не отказывался, если за услугу получал не гривну-купюру, а тарелку щей и кусок пирога, так что уносил домой судки с борщом и пловом. И галошами тяжёлых шагов встречал на лестнице Галину та его костерила: Смотри, сынок, попадёшь в гостях у тёти Нины так она тебя не выпустит! Она с катушек слетела после сына
Зачем? недоумевал Митя ведь Нина ему казалась просто снежной чистоты женщиной, с лицом, словно вышедшим из старой иконы.
Но Галка запугивала, советуя держаться подальше да он решал посреди снов всё равно иначе. И действительно, как-то вечером её слова едва не сбылись. Нина борщ налила, песни напела, вдруг начала возиться с замком Митя подумал: неужто запереть хочет? Но оказалось, замок сломан, и она плакала, как будто мир рассыпался в руках.
Прости, сынок бормотала она, а Митя смущался ведь судки вчера отдал друзьям под самогон, а тут тёплые руки тянутся, будто одеяло по зиме. Он молчал долго, потом прошептал:
Тёть Нин, разве это плохо быть сыном хоть иногда?..
И с тех пор никому не позволял плохо о ней говорить, а сам стал навещать её почаще и звать на чай, когда рождался в его жизни свет.
Митина мать и две сестры остались за глухой рекой Урала, а тут, в слётанном сне Петербурга, могло припасти ещё одной женщине заботу и кусочек родного хлеба.
Однажды Анатолий поддатый приник к двери Нины так вкусно пахло котлетами, что слюнки текли, а дома суп из костей, невкусный. Тут сверху бухнула хрустом Галина:
Ирррод ты, я тебя за мусором послала, а ты тут нюхаешься! Домой, кому говорят?! и по макушке его хряпнула мокрой тряпкой. Толя, ворча и шмыгая носом, поплёлся в квартиру, помечтал бы закрыть дверь, да Галя, будь она и дверью, всё равно прёт напролом.
Не изменю! Кормилица ты моя, бормотал он, а Галя улыбалась вот как надо с мужьями!
Нина Андреевна, вы совсем уже? сипло бросила однажды Галина на лестнице, когда увидела, как Ниночка ждёт Митю.
А что? тихо спрашивала Нина, уже сжалась в платочке, как уличная кошка в дождь. Уже тут и дождь, а лавочка мокрая Всегда думала хорошо быть полезной
Вчера собрание было! Теперь все, кто не работает моют! Усекли? сопела Галя, затягивалась дешёвой сигаретой, плюща пятна дождя о панель подъезда.
А как же Мария Петровна из семнадцатой? спрашивала Нина, ища справедливость хоть в подзаборной луже. Она вовсе не ходит! Не могу же только я да она Но Галя лишь отмахнулась.
Домой Нина вернулась, взяла ведро, снова шаркала ступени, не разбирая, где сон, где явь. Тут же появился Митя с девушкой Машей, яркой, быстрой, в короткой юбке и с дерзкими стрелками на глазах.
А чего вы убираетесь, сегодня ж моя очередь! нахмурился он.
Видишь ли, собрали собрание путалась в ответах Нина, чувствуя, как чужая девчонка глядит по-своему нагло. Галя сказала
Да была чепуха! Маш, помоги тёте Нине, посиди с ней, а я переоденусь и всё сам вымою, распоряжался Митя, и девушка нехотя согласилась.
Тебя Маша? переспросила Нина, будто пытаясь разглядеть будущее.
Мария Олеговна Жарова, отчеканила девица, а Нина махнула на неё, натянула на неё свой домашний халат с цветочками и даже галоши выдала так, чтобы по сну ступать не боялась.
Машка ловко домыла площадку, будто море драила. Митя сбегал за водой, Нина смотрела из-под платка одобрительно вот теперь ладно!
Грумыхнула Галина, увидев чужую девушку в халате нахмурилась, схватила за плечо. Машка вывернулась, а Митя заслонил:
Тут не бабки, а Нина Андреевна! сказал. Человек добрый, почётный ветеран, а вы, Галина Егоровна Даже не знаю, как назвать.
Ну и ладно, отмахнулась Галя, но к швабре всё же пошла сама.
Зачем вы тут хозяйничаете? спросил Митя. Ложь насчёт собрания, престарелых на грязь сгоняете! Нехорошо
Галина надулась, побурчала и стала мыть, забыв о спине.
Через два месяца Митя женился на Маше приехали родня с Урала, резали пироги, пили за здоровье, Нина Андреевна сидела скромно, переживала, но, когда все кричали «Горько!», перекрикивала всех.
Когда родился у молодых сын, Ванюша, Нина стала приходить помогать мальчонку пеленать да песенки шептать старым голосом. Маша не возражала ведь иногда, среди питерских дождей и кирпичных снов, случается, что чужой человек становится родным, как во сне, как в жизни.
А Галина не радовалась чужому счастью: Толик совсем спился, ночевал на лестнице. Она тащила его домой, ругалась, прижимала к груди: Кормилица! А любовь Любовь любила Галю, как заблудившийся кот любил бы ночную Неву.
