Галь, ужин готов? голос Сергея раздался ещё до того, как хлопнула дверь.
Галина в это время помешивала суп на плите. Слышала, как он снимает куртку, ботинки с глухим стуком ставит в прихожей, как бросает ключи и тяжело вздыхает, будто весь день вагоны разгружал.
На плите, сказала она спокойно.
Он зашёл на кухню, посмотрел сначала на кастрюлю, потом на стол, потом встретился с ней взглядом.
Почему ещё не накрыто?
Потому что ты только пришёл.
Сергей опустился на стул, расстегнул рубашку на груди и потёр лоб. Сорок девять ему было, но держался крепко, осанка ещё со службы осталась. Волос с проседью, лицо строгое, как будто от него все ждут решений и понимания без лишних слов.
Я устал, Галь. Просто накрой, ладно?
Галина поставила перед ним тарелку, нарезала хлеб, наливала воды. Потом сама села напротив. Он ел молча, склонившись над телефоном. Она смотрела на его руки на левом указательном до сих пор шрам с того самого случая на даче, когда он в тридцать лет с лестницы навернулся. За двадцать пять лет она почти выучила его руки наизусть, как школьную таблицу.
Серёж… позвала она.
Угу? не отрываясь от экрана.
В пятницу в Малом будет «Три сестры». Я хочу сходить.
Он посмотрел на неё с прищуром, как будто прикидывал касается ли это его вообще.
Ну?
Я бы купила билет. Один. Для себя.
Одна пойдёшь? он отложил телефон.
Да.
Галь, у нас же пятница помнишь, к нам приезжает Костин друг Пашка? Я его пригласил.
Ты меня не предупреждал.
Вот сейчас говорю.
Галина почувствовала знакомое уже внутри странное жжение, не досада, но ожидание чего-то неприятного за двадцать пять лет она научилась не вслушиваться. Не думать.
Серёж, ты зовёшь гостей, даже не спросив меня. Я хочу в театр спрашиваю. В чём разница?
Да ни в чём. Ты же дома, ты и приготовишь. О чём говорить-то?
А если я не хочу?
Он посмотрел на неё словно на кого-то, кто только что сказал что-то глупое.
Галь, не начинай.
Я не начинаю. Я заканчиваю.
Сама не очень понимала, что имела в виду, но Сергей что-то уловил: скривился.
Что значит заканчиваю?
Значит, куплю билет и пойду. А ужин для Паши либо сам приготовь, либо закажи.
Он помолчал, потом отставил тарелку.
У тебя точно всё в порядке?
Сейчас да.
Она поднялась, вымыла чашку, вышла на коридор. Сердце глухо колотилось, но шаг был спокойный. В спальне она прикрыла дверь и прижалась спиной за дверью тишина. Потом услышала короткий разговор Сергея по телефону голос недовольный, глухой.
Галина Котова, сорок шесть лет. Среднего роста, фигура самая обычная ни худощавая, ни полная, а как у нормальной русской женщины. Волосы тёмные, по вискам седые, которые она то прячет, то не видит смысла уже. Руки с мозолями, глаза карие, чуть усталые, но если смеётся светятся, хоть муж её этого, кажется, и не замечал никогда.
Они поженились, когда ей только двадцать исполнилось, он был старше на три года работал, казался ей взрослым и надёжным. Мать её сказала тогда: «Правильно, Галя, с надёжным человеком крепче жить». Всегда знал, в какую школу отдавать детей, где отдыхать летом, стоит ей работать или лучше дома с детьми сидеть. Она работала в бухгалтерии строительной организации, но как-то вечно тенью: его работа главная, её чтобы деньги были, да мир в семье.
Костя родился, когда ей было двадцать два, потом ровно через четыре года дочка Аня. Дети выросли, разлетелись: Костя сейчас в Нижнем Новгороде, айтишник, звонит по воскресеньям, Аня тоже в этом городе, замужем, с маленькой дочкой, приезжает редко, будто одолжение делает.
И, конечно, была свекровь.
Валентина Петровна прожила долгих восемьдесят один год, из них последние три практически не вставала. Сергей приезжал к матери по выходным, сидел минут сорок, смотрел телевизор. Галина ездила чаще, убирала, готовила ей, лекарства покупала, обсуждала с врачами. Валентина Петровна звала её «Галечка», если что-то хотела, в остальное время только молчала или жаловалась.
Три месяца назад Валентина Петровна ушла. Тихо, ночью, во сне. Галина узнала утром соседка позвонила. Приехала, всё оформила, позвонила мужу. Он приехал только через два часа. Первое, что сказал: «Надо с документами разобраться».
Про саму Галину не спросил.
Потом недели за бумагами, потом жизнь пошла по-старому: Сергей вечером дома, ужин, телевизор, иногда звонки сыну. Галина как прежде: готовка, уборка, работа. Только вот вечерами теперь вытаскивала с полки старый журнал по шитью порой даже не читала, просто перелистывала страницы.
Когда-то, лет двадцать назад, она искала курсы кроя и шитья, даже чуть не пошла, но тогда Сергей отмахнулся: «Ерунда, деньги зачем зря тратить». Так и не пошла.
Теперь снова нашла объявление, в районном центре досуга, по вторникам и четвергам. Не дорого на рубли чуть больше полторы тысячи в месяц. Она записалась, даже обрадовалась но Сергею рассказала уже вечером.
Как раз тот разговор про театр тогда и случился.
Утром, уходя на работу, Галина застала Сергея у порога.
Что, вправду уйдёшь в пятницу?
Да. Купила билет.
Галя…
Серёж, Паша твой друг, ты и корми. Курица в холодильнике, картошка есть.
Не понимаю, что это с тобой стало.
Я в театр хочу.
Ты из-за мамы? Переживаешь, да?
Неожиданно вопрос не потому, что сочувствие, а такое бытовое объяснение: значит, скоро отпустит, всё вернётся на круги своя.
Нет, не из-за мамы. Из-за себя.
Она ушла, прикрыв за собой дверь. На лестнице постояла с минутку, ноги мелко дрожали, потом вышла.
Вечером пятницы она была в театре. Сидела где-то в середине зала. «Три сестры»… Казалось, знакомая пьеса, а сейчас слышалась иначе. Особенно одна фраза: «Надо работать, работать. Нам кажется, что мы тоскуем, а на самом деле мы не знаем труда». Она подумала нет, я-то знаю, да только мой труд никто настоящим трудом не считает.
Вернувшись почти в одиннадцать, увидела беспорядок на кухне посуда гора, Сергей в комнате смотрит телек. На её «Ну как театр?» буркнул только: «Паша спрашивал, где ты». Она ответила: «Надеюсь, что-то придумал». Он: «Сказал, что у подруги была».
Вымыла посуду, всё убрала, потом легла спать. Сергей позже пришёл, повернулся к стене. Она слушала, как он дышит, и думала о тех женщинах на сцене.
Во вторник первое занятие на курсах. Центр располагался в пятиэтажке через улицу, на первом этаже там раньше был продуктовый, теперь длинный стол, манекены, рулоны ткани. В группе восемь человек, преподавательница Нина Александровна маленькая, живая, метр с кепкой, с портновским сантиметром на шее.
Сегодня только с инструментом познакомимся. Ни строчки сперва учитесь держать иголку.
Галина взяла хлопок крепкий, немного шершавый, и вдруг ощутила, что в руках что-то по-настоящему своё.
Вернулась домой, Сергей ждал:
Ну и как?
Понравилось.
Вот смысл этого… покачал головой.
Мне понятно.
Делай что хочешь, он ушёл к себе. А Галина заварила чай, достала блокнот и пыталась набросать фасон, пока всё свежо в памяти.
Пошли недели. Сергей почти не говорил разговоры свелись к паре дежурных фраз. И Галина это поняла: стало ли хуже? Да не очень. Просто перед этим она привычно заполняла тишину, а теперь нет. Вечером рисовала эскизы. Оказалось, у неё даже глаз на это есть Нина Александровна похвалила наброски: «А вы раньше не пробовали?» «Нет». «А зря». В этом «зря» было что-то важное.
Зря двадцать лет.
Но, пожалуй, лучше поздно, чем никогда.
Позвонила подруга Тамара к концу октября:
Галь, ты что, родная, пропала?
Всё нормально, Том. Курсы дважды в неделю, немного устаю, но хорошо.
Какие курсы?
Шитьё.
Пауза.
Ты записалась? Ты же мечтала ещё раньше, помнишь? В кафе говорили.
Лет пятнадцать назад… Записалась.
Серёжа как?
Молчит.
Это хорошо или плохо?
Просто молчит.
Тамара хохотнула у неё всегда смех разносится на полкварталы: звонкий, живой. Дружили с института, с девяностых. Тамара давно одна, сын взрослый, работает администратором жизнь её немного потрепала, но она лишь мудрее от этого стала.
Галь, не страшно?
Чего?
Так просто всё менять.
Том, мне сорок шесть. Боюсь теперь только зря потратить ещё столько же.
В ноябре всё стало строже. В один из вечеров она вернулась домой Сергей ждал на кухне:
Надо поговорить.
Слушаю.
Не нравится мне это всё.
Что именно?
Ты изменилась. Вечно где-то, вечно на своих курсах, молчишь. Мы раньше так не жили.
Серёж, я хожу два раза в неделю. Всё. Один раз в театр.
Ты правда изменилась.
Да.
Почему?
Я решила сделать что-то для себя. Просто потому что могу.
Он начал метаться по кухне старая его манера перед важным разговором. Потом выдал:
Я понимаю, что с матерью было тяжело. Спасибо тебе…
Это слово «спасибо» прозвучало будто чужое.
Спасибо? За что?
За то, что тебе было тяжело.
Три года я к ней ездила, Серёж. Не было ни разу: «Галя, ты как?»
Я думал, справляешься.
Справлялась. Но просто понять хотелось бы.
Что ты хочешь, чтобы я сказал?
Она посмотрела не нашла нужных слов.
Неважно. Что хотел ещё?
Может, вместе отдохнуть? Я могу путёвку в санаторий взять.
Нет, Серёж. Я хочу шить.
Он смотрел как будто она по-японски сказала.
Ну а зачем? У тебя нормальная работа.
Просто нравится.
Он развёл руками и ушёл. А Галина рисовала в блокноте следующий фасон платья.
Декабрь первая настоящая ссора. Сергей заметил эскизы в блокноте, полистал, вернул:
Ты продавать собираешься?
Пока просто учусь.
Это серьёзно? Вы на курсах не болтаете?
Болтаем, но шьём серьёзно Нина Александровна говорит, у меня получаются выкройки.
Галь, тебе взрослой женщине играть в «шитьё» зачем?
Потому что я двадцать лет хотела, а теперь делаю. Разве это не серьёзно?
Это больше похоже на уход от проблем.
Галина пригляделась к нему.
Проблема у нас одна: ты за мной не видишь человека. Просто функцию.
Преувеличиваешь.
Нет, Серёжа. Не преувеличиваю.
Она ушла в спальню, он даже не зашёл. Вечер прошёл в тишине.
Позвонила сыну сама скучала.
Мам, как ты?
Работаю, Кость. Как у тебя дела?
Всё нормально. Папа как?
Как всегда.
Вы опять поругались?
Мы просто разговариваем теперь по-другому.
Главное живи как хочешь, мам. Не держись за старое.
Аня позвонила сама, что было редкостью.
Мам, папа сказал, ты на шитьё записалась. Для чего?
Потому что захотелось.
Папа переживает.
Вижу.
Может, поговори с ним?
Ань, ты сама сейчас по своей воле звонишь или передаёшь папины просьбы?
Пауза.
Ну мам… ладно, сама. Просто боязно.
Ань, мне сорок шесть лет. Курсы шитья не повод для совета семейного.
Покажешь потом, что шьёшь?
Приходи.
Аня в субботу без ребёнка приехала. Галина показала блокнот, первую сшитую холщовую сумку. Аня покрутила её в руках.
Это ты сама?
Сама.
Ясно… Мама, давно хотела?
Двадцать лет.
А почему не начала раньше?
Многое мешало.
Нравится?
Очень.
Тогда продолжай.
Провели вечер в редком спокойствии.
В январе новый виток. Сергей приходил вечером с работы напряжённый, вымещал раздражение на Галина, она слушала как обычно, но вдруг поняла, что устаёт слушать.
В какой-то вечер вдруг спросила:
Серёж, ты же меня не спрашиваешь, как у меня день?
Ну расскажи.
Мы начали учиться работать с трикотажем. Ткань капризная, но у меня почти идеально рукав вышел.
Ага, отмахнулся он, и плавно перешёл на свою любимую тему: недовольство коллегой.
Она смотрела: не слышит. Не потому что злой, а потому что не умеет.
В феврале случилось неожиданное.
Она пришла с курсов, а её блокноты на полу, помяты, один с вырванными страницами. Именно те рисунки, над которыми она недели корпела.
Вошла на кухню, Сергей спокойный, за едой.
Это ты?
Зацепил, упало.
Само не рвётся, Серёж.
Галя, не делай из мухи слона.
Я просто спрашиваю.
Случайно получилось бумага там тонкая.
Ждал скандала, но не дождался.
Галина ушла на коридор, собралась куртку на плечи, сумка, паспорт, немного вещей. Зашла в прихожую, Сергей вышел:
Ты куда?
К Тамаре на пару дней.
Из-за бумажек?
Потому что мне это нужно.
Не глупи.
Не глуплю. Позвоню.
Ушла. На лестнице ощутила ту самую ясность как будто всю жизнь смотрела размыто, а теперь впервые чётко увидела.
У Тамары посидели за чаем, почёлкали семечки, почти молчали.
Галь, ты хочешь разойтись?
Не знаю.
А чего хочешь?
Чтобы он понял. Или попытался.
Думаешь, сможет?
Понятия не имею. Страшно.
Ты всё равно справляешься уже три месяца, и я такой тебя давно не видела, ободрила Тамара.
На следующий день позвонил Костя. Потом позвонил и Сергей. Говорил тихо:
Галь, ты когда домой вернёшься?
Не знаю. Готова поговорить, если придёшь к Тамаре.
Зачем туда?
Потому что я там.
Ладно. Во сколько?
Часов в семь.
Пришёл, как штык. Сидели на кухне. Сергей растерянный какой-то ей даже непривычно.
Галь, не стоило было лезть в твои вещи.
Да, не стоило.
Мне тяжело видеть, как ты ускользаешь… Мне кажется, ты уходишь не к хобби, а от меня.
Я к себе шла. Есть разница.
Я не умею делить. Не привык. Не учился.
Это видно.
Ты можешь мне помочь понять?
Могу. Но не за тебя, а вместе.
Ты вернёшься?
Да. Завтра.
А сегодня?
Нет, сегодня я с Тамарой.
Он не возражал.
Потом вместе с Тамарой посидели с чаем втроём.
Дома появилась новая осторожность не как раньше, а как две кошки в комнате без света: всё боятся сломать.
Весна началась не только по календарю, но и в жизни Сергей впервые поинтересовался курсами: «Нина Александровна хвалит?» Она улыбнулась: да, хвалит. Он слушал.
Галина начала свой первый серьёзный проект блузка из шёлкового атласа. Материал капризный, но получалось. Одна из курсисток, Вика, сама швея по образованию, сказала: «У вас рука отличная, вы бы могли своё ателье открыть». Она задумалась.
Дома сказала Сергею:
Думаю понемногу о своей студии.
Он долго молчал.
Ну… Пробуй, если захочешь. Главное, чтобы без кредитов. Денег если надо скажи.
Она отметила про себя этот новый тон.
Лето первая передача заказа за деньги: соседка попросила ушить платье, потом подруга соседки принесла жакет, всё пошло по чуть-чуть. Настоящие деньги, пусть небольшие, но свои.
Ты продала? похлопал Сергей.
Да.
Посмотреть дашь, что дальше шить будешь?
Она показала ему эскизы. Смотрел, листал.
Очень здорово.
Осенью всерьёз занялась собирала советы, считала расходы, места для аренды искала. Сергей спрашивал, давал практические подсказки.
Если что помогу, старт нужен нормальный, сказал он однажды.
В январе-апреле всё ускорилось: появилась комната на первом этаже бывшая парикмахерская, хозяйка Зинаида Васильевна сдала недорого.
Что вы тут откроете?
Швейную мастерскую.
Умница. Дела нужны, а не пустые разговоры.
Открылись в мае. Без пафоса утром пришла, включила машинку. Первыми клиентами были Людмила Николаевна, её приятельница и совершенно новая женщина просто увидела вывеску.
Вечером Галина не сразу поехала домой, а пошла пешком по своей улице словно заново смотрела на знакомые дома и тротуары.
Так ничего не закончилось и не началось просто пошло по-другому.
Потом лето, осень, зима.
В мастерской Галина заработала себе помощницу девушку Машу, тихую, работящую, вечерами вместе разбирали сложные заказы, свадебные платья, пальто. Нина Александровна заходила раз, пробежалась глазами по полкам «Молодец» лучшей оценки и не надо.
Сергей… научились разговаривать. Не идеально всё равно иногда спотыкались о старое, но уже иначе: он спрашивал, она отвечала, иногда поправляла. Отношения стали другими никакой революции, но маленькими шагами.
Аня иногда заходила с внучкой трёхлетней Лизой. Галина давала той клочки ткани смеётся, довольна.
Мам, тебе идёт.
Что именно?
Вот это всё.
Мне кажется, оно мне шло всегда. Просто раньше не замечала.
Аня помолчала и спросила вдруг:
Я боюсь стать такой же удобной. Иногда смотрю на мужа и молчу. Думаю: а может, сказать?
Говори всегда. Не приучай себя к молчанию. Если муж не слушает скажи так, чтобы услышал.
Страшно.
Страшно. Но молчание вернётся тягчайше.
Пришла новая зима.
Однажды Галина стояла у огромного зеркала в своей примерочной, смотрела на себя: почти сорок девять, седеющие виски, морщинки, крепкие руки. Фигура та же обычная. Но в глазах было что-то новое уверенность, даже, пожалуй, немного озорства. Как у человека, который знает, чего хочет, и больше не спрашивает разрешения.
Она достала крой для пальто клиентки твидовое, строгое, темно-зелёное. Маша подошла, помогала.
Телефон завибрировал.
Да, Сергей?
Галь, во сколько будешь дома? Я чайник поставил, думал, вместе попьём.
Буду через два часа.
Я пирожки купил, с вишней, твои любимые.
Спасибо, скоро буду.
Она убрала телефон и взялась за ножницы. За окном моросил весенний дождь, по асфальту стекала вода. В студии был чистый свет и полная тишина. А где-то дома уже ждал чайник и пирожки с вишней.
Жизнь никогда не даёт гарантий. Но сегодня вечером она вернётся домой, выпьет чай за своим столом, а завтра снова откроет мастерскую. Потому что теперь это её собственный выбор. Каждый день.
