Солист
3 ноября 1998 года
Когда я думаю о детстве, почему-то вспоминается наш старый телефон на тумбочке в коридоре тот самый, с тяжелой пластмассовой трубкой на пружинке, которую скручивала и распрямляла рука то матери, то деда, а последнее десятилетие моя. Диск с вытертыми цифрами, которые мама однажды выводила заново обычным маркером. Этот назойливый, скрипучий звонок даже сейчас, после стольких лет, аккомпанемент к моим ранним воспоминаниям. Телефон как будто вечный страж нашего дома в Донецке.
Мама, Мария Игнатьевна, с появлением мобильных телефонов их на дух не переносила. Их излучение, мол, наверняка канцерогенно, любила ворчать она. Даже радиотрубку, которую я ей подарил вместе с аккумуляторной базой на Рождество три года назад, принимать наотрез отказалась.
Мамуся, да послушай! Можно пройти с трубкой хоть до кухни, хоть на балкон, не надо к телефонному столу бегать! уговаривал я тогда, открывая коробку. И не дай Бог Валентина Петровна позвонит, а ты сама себе неудобно устроилась у дверей! Удобно ведь!
Она была непреклонна. Покрутила радиотрубку в морщинистых ладонях, поджала губы. Цифры мельче, чем на нашем. У меня и так зрение не айс. Забирай себе, лучше невестке своей, Сашка, пригодится. Она болтать любит, для нее и удобнее.
Я закатил глаза спорить бессмысленно. С мамой вообще стало трудно, упорна, не желает менять привычки ни в чем, даже в вещах, которые давно проще заменить на новые. С давлением у нее вечно нестабильно
Мам, оставь ты упрямство. Полезно ведь. А про Сашу зря, она хорошая, дома будет тебе помогать, когда женимся. И мелкие цифры потому что с подсветкой. Вот
Я уже полез было подключать радиотелефон, но мама мягко взяла меня за руку. Давай, сын, ужинать садись. Остыло всё, смотри, не обморозься. Она вытащила из духовки мой любимый пирог с фаршем, луком и яйцом, с хрустящей корочкой, от которой шёл такой пар, что поднимал аппетит до потолка. Мария Игнатьевна любила ставить пирог на фарфоровое блюдо, чтобы все было красиво, добавляла уют даже в таких мелочах, как лопатка для разрезания, подобранная в тон к тарелкам.
Дед, хватит таскать нож! одергивала она отца, моего Валентина Павловича, который все стремился начать делить пирог прямо в форме. Не порти. Сначала укрась, потом ешь!
На самом краю пирога, как водится, была дырочка, из которой сочился бульон знак отменного фарша и уважения к старым рецептам. Мама всегда сравнивала: мол, такой пирог, наверное, только в булочной на Артема продавали, да и то хуже.
Всю жизнь Мария Игнатьевна проработала в Донецком оперном театре. Не на сцене, конечно, а в билетном отделе, на хозяйственной работе. Теперь и сама на покое, да вот стоит мне принести в дом тот новый телефон, вдруг вспомнилась и Валентина Петровна, и сам театр.
Однажды там, в вестибюле, она познакомилась с Вячеславом Авдеевым, настоящей звездой труппы известный солист, харизматичный, обходительный человек. Мама мне и про него рассказывала: у него дома даже любимая такса жила Бублиха, такая умная, что на йогу с хозяином вставала. А сам Вячеслав мог весь вечер отплясывать, приходил домой уставший ни к кому лишний раз не подпустишь.
Много мамина жизнь была связана с театром. Но настоящая история началась в тот пасмурный октябрьский день, когда до дома добирался только густой туман со склона Яворника, уютно ползящий к порогу. В тот раз Вячеслав опоздал на репетицию, позволил себе расслабиться. Только балетмейстер Добровольский позволил себе поднять на него голос, да и то со словами: Незаменимых у нас не бывает.
Мама вспоминала, как стояла при этом на вешалке, не смея шелохнуться. Когда после спора артист подобрал уронившую ею помаду с пола, между ними завязался тот самый короткий, но памятный разговор для мамы.
Он разговорился, комплименты посыпались и вдруг просит телефонный номер. Мама даже бумажку вырвала из записной книжки, вручила номер, а домой потом шла как в тумане. Вячеслав, конечно, так и не позвонил. Мама долго ждала, прислушивалась к каждому звонку. Само собой никто не звонил, разве что звонила «подруга» Валентина Петровна, с которой мама, якобы, в советское время ездила в Славяногорск.
Папа мой, Валентин Павлович, никогда не был ревнив. Для него Мария всегда была единственной. Он и ремонт своими руками делал для нее, и работал без выходных, чтобы собрать на обручальное колечко. Но мама всё равно иногда задумывалась а что, если бы жизнь сложилась иначе, если бы не вышла за Валентина в 20 лет, если бы дождалась кого-то другого? А потом сама себя одергивала: «Глупости всё это».
Я запомнил, как вечером, в кухне, где пахло жареными котлетами, мама вдруг резко суетилась, накручивала волосы, доставала лучшее платье всё под предлогом встречи с Валентиной Петровной, а сама потом возвращалась тихая, чуть растерянная, с едва заметной улыбкой. И наш старый телефон становился для неё сродни сцене там разыгрывались короткие диалоги, наполненные ожиданием и какой-то тихой драмой.
Прошло много лет. Вячеслав Авдеев ушёл из театра почти внезапно, так и не рассказав никому, почему. Поговаривали, что жил он потом отшельником в дачном районе под Харьковом, а с ним только старая такса Бублиха.
А мама продолжала печь пироги, убирать все квартиры, опекать меня и отца, отмахиваться от новых технологий и пересыпать будни разговором с Валентиной Петровной та так никогда и не появилась ни разу дома.
Я женился. Саша, моя жена, полюбила Марии Игнатьевну всем сердцем, мы до сих пор вспоминаем, как она училась закатывать пироги под её руководством. Старый телефон до сих пор стоит в коридоре по нему иногда звонят люди из прошлого, особенно на праздники. Валентина Петровна, конечно, тоже давно не звонила. И все эти годы я понял: уют и предметы, запах горячего теста и голос матери это и есть дом, а не чужая страсть или прощальные слова в театральном вестибюле.
Когда сегодня слышу гудки старого телефона, ловлю себя на мысли: жизнь не умеет ждать, она сама решает, где поставить точку. Кого любили мы по-настоящему признаёмся себе в этом не сразу, часто только спустя годы. А главное счастье не в том, чтобы ждать звонка от солиста, а в том, чтобы торопиться к столу, где ждёт семья и пахнет маминым пирогом.
3 ноября 1998 года, ДонецкНа днях я снова оказался в коридоре возле этого телефона. На полке лежал альбом с пожелтевшими фотографиями, а на стене отражался слабый свет от люстры, цепляющийся за свисающий провод. Я снял трубку просто послушать тишину на линии. Было такое ощущение, что вот сейчас, если очень захотеть, можно дозвониться не по номеру, а во вчера, в детство, где мама еще живая, свежеиспечённый пирог пышет на кухне, а в гостиной терпеливо ждёт отец.
Я набрал случайную комбинацию и усмехнулся, услышав в ответ лишь долгий, ровный гудок. В этой тишине вдруг ожило всё: голоса, запахи, ламповый полумрак вечеров, когда жизнь казалась бесконечной, и не нужно было выбирать между мечтой и родными.
Пока телефон стоял, время не торопилось уходить насовсем. Значит, и любовь, такая домашняя и упрямая, как мама, ещё живёт в этих стенах. Я крепко прижал трубку к уху и шепнул «Спасибо» всем, кто был, и тому времени, где мы были вместе.
Пирог на кухне снова поднимался в духовке, а за окном падал первый снег. Дом был наполнен тёплым светом и чутким ожиданием ведь в любом доме самое важное всегда можно услышать даже в простом телефонном гудке.
