У тёти Вали.
Валентина Аркадьевна медленно погрузилась в мягкое кресло на тонких, лаковых ножках, которые вдруг потянулись и закружились в воздухе, как паучьи лапки, обнимая её расплывшееся, тяжёлое тело, помоталась по магазинам, «за хлебушком вышла», а домой принесла пять пакетов загадочных вещей, среди которых каждый предмет шептал на неизвестном языке. Авоська, давно уже не виденная в городе, сама зашуршала, будто стараясь выбраться прочь.
Ноги как будто удлинились, уходя на север, а руки стали теплее и горячее. Валя помассировала колени, как будто стирала в них морщины, и откинулась: кресло приняло её тяжесть, даже не пискнув.
Спать бы, хоть минутку, поплыл в голове голос безголосого петуха, и тут же замерцали часы на стене. Огромная деревянная конструкция, взятая когда-то у бабушки в Витебске, с шумом выпустила наружу нечто: то ли кукушку, то ли ворону, то ли оловянного солдатика, сыро, тоскливо поглядела на Валю одним невидимым глазом и каркнула, продолжая тикать и рассыпать время по полу старой однокомнатной квартиры.
Ох, дрянь деревянная! В клеть отправлю, Валя тряхнула внезапно выросшим в руке веником и покачала головой: сколько тебя ни убирай, всё равно каркаешь!
Но тут же вспомнила: А ведь скоро-то Варенька приедет! А я разлеглась на чужой подушке, словно мартовский кот!
И ноги сами, смешно, как в любимом мультфильме «Ёжик в тумане», покатили Валентину Аркадьевну на кухню. Руки вытащили из затуманенного крючка круглый, пасхальный передник с яйцами, свечками и старыми, трогающимися в путь, вербами ни к сезону, ноябрь ведь, а Валя была из тех, что не жалеют ветхого, да не любят нового без нужды. На стол тени лёгких ёлок из новогоднего полотенца переплелись с красным хохломским петухом, а возле окна затаились прихватки, пожелтевшие от времени «С 8 марта!». Кухня чистая и прохладная, словно бываешь не дома, а в зыбком облаке над городом.
Окно было царапнуто снегом, а за стеклом пятно золотого света казалось чужим. Кухню ремонтировала Варя, таскала Валю по гипермаркетам на вокзале, сшила самой неведомо какой наряд для раковины, а потом всё растеклось и перемешалось: принесли с базара полотенца, старые солонки поселились на обеденном столе, и лаванда исчезла, будто никогда и не цвела.
Ну и кухня, компот да и только, ругалась Варя. Современный хаос!
А ты, дитя, прости старушку! Валя улыбнулась, пересев на табурет.
С Варей у неё была ниточка, вязкая, как мёд, иногда натянутая до свиста, иногда свернувшаяся спиралькой у старых тапочек. С детства Варя приходила в это тёплое, сдобное место с румяными щеками и мягкими руками, чтобы уткнуться носом в булку с малиной.
Когда Валентина Аркадьевна устала перебирать старые щипчики на кухне, она залезла на табуретку и заглянула в холодильник: Суп есть, котлеты нажарим, салат порежем всё будет славно.
Она любила «задобрить», нажарить, чтобы тарелки никто не оставлял пустыми, ещё бы, осталась в ней жажда хлеба после войны, когда доедали всё до последней крошки. В рестораны самостоятельно пошла только после двадцати лет, где пересилила в себе это вечное чувство недоеденности.
Варя научилась не возвращаться домой весом в три килограмма, но всё равно каждый раз поддавалась пироги, рассольник, компот и тёплая морковь с мёдом.
Вдруг звонок! И нож Валин встал, а огурец, разложенный на кубики, стал похож на рябого маленького дракона, выпустив прохладный сок прощальный.
Варя! Валя кинулась к двери, вытирая руки о полотенце с рычащими петухами, а потом спрятала его за старый шкафчик.
Варя высокая, смеющаяся, с кожаной курткой, брюками-«второй кожей», входила как ураган:
Здрасьте, тётя Валя! и протянула букет пунцовых астр. Смотри, какие!
Игольчатые астрочки встали в вазу, как маленькие сосульки, и засияли радостно холодным огнём.
Вот, мои самые любимые цветы! Варенька, да проходи, не раздувай метель в прихожей! Валентина всплеснула руками.
Да куда уж расти-то, тётенька… Варя села на корточки, сапоги исчезли, и ноги погрузились в тёплые, мягкие чёрные тапочки, пахнущие ванилью, кремом для обуви и котлетами.
Как уютно здесь… Почему дома так не бывает? тихо подумала Варя, потерявшись на секунду в этом спокойствии.
Дома у неё всё было поток: фильмы по рации, переговоры в метро, мама-ураган с голосом старого паровоза… И нельзя остановиться: всё летит, всё бурлит. А у тёти Вали всё по-другому тишина, ветер треплет занавеску, чай дымится, лимон там плавает среди янтаря.
И главное, никто не торопит, никто не напоминает, что жизнь состязание и каждый должен победить ближнего. У Вали был только кот Матвей огромный, с усами, словно сибирский наказ, иногда шумевший под занавеской.
Так-так, суп есть, котлеты жарим, салатиком помоги, крикнула Валя из кухни.
Тётя, тебя не тревожит, что я так вдруг ворвалась? Может, помочь чем? спросила Варя, переодевшись в старый свитер.
Да ты что! Радость приехала! Валя похлопала Варю по плечу. Только не верю опять выше роста стала. Дипломы вас удлиняют, о как!
Пока накрывали стол, кот Матвей появился из ниоткуда, уселся у табурета, фыркая:
Что, Матвей? Жрать пришёл? Валя закатила глаза. Кот сделал вид, что не слышит, и важный вид его объяснял: «Фамильярность не в моде!».
Ох, Матвей! А я как по тебе скучала! Варя взяла кота на руки, уткнулась в шерсть, где билось горячее сердце мелкой дрожью.
Как у тебя дела? Как мама твоя? Валя тёрла полотенце по старому столу.
Варя неудобно поёжилась, а котик почувствовал тревогу и спрыгнул вниз, исчезая за батареей.
Можно я у тебя побуду? Варя разговаривала с едой на тарелке, а голос волновался.
Оставайся, хоть навсегда. Что, случилось-то?
Да ничего… Просто покоя хочется…
Валя насторожилась.
Мама знает, что ты здесь? и в голосе ощутилась забота.
Я же взрослая уже! Могу ехать куда захочу! вдруг в голосе прогремела та самая материнская трель, железная и упрямая, и Валя сразу вспомнила именно так Юля, младшая сестра, когда-то уехала в Днепр, за свободой и независимостью, оставив дом и родителей.
Валя упрекала её, но завидовала: у неё самой никогда не хватило бы сил сорваться с места. А Юля унеслась и пропала в синеве большого города.
Ну, можешь, конечно, Валя вздохнула и улыбнулась: Только поосторожней с сердцами, они ведь тоже когда-то устают.
А моё?! Варя дёрнула плечом, а в прихожей кот Матвей, прислушиваясь к их чуждой перекличке, протяжно фыркал: «Эти девицы опять спорят…»
Я устала быть у неё в чернильнице, как рецепт: идеи, мысли, бесконечные проекты, и везде мама! Хочет ремонт тащит нас с папой, переодевает, радуется, но я уже не выдерживаю!
Варя вспомнила здание университета, деканат, разговор за дверью…
Проект дизайнерский, а я вроде умная, и тут успех… И вдруг слышу за дверью: «Работа-то слабая, мама её продавит, всё равно диплом получит. Бульдозер…» Моё имя как у куклы из витрины, которую носят за ручку…
И, сжавшись в комок детства, Варя поцеловала узорчатую скатерть и зарыдала: Я отчислилась, тёть Валь… Дура же, правда?
Валька опустила чашку, время остановилось, а за окном снег ложился по-стариковски, лениво. В её голосе впервые прорезалась железная нота:
Ты вернёшься в университет! Расслабься, расскажешь матери. Ругнёт, но поймёт, ей ведь тоже больно…
Матвей глянул на Варю с полки, как бы спрашивая: «Ну что, послушаешь?» и остался.
Долго сидели, пили чай, ели пряники, сахар падал на блюдца мелким снегом, а за окном февраль, хотя был только ноябрь, переливался между Днепром, Москвой и Минском, смешав все города в зазеркальных стеклах. Дом единственный остров среди мутного снега.
Варя, не забывай: твоя мама гонит тебя потому, что когда-то ей некуда было уйти, не было острова передышки… Потому тебя и мотает меж нами хочешь, плыви, хочешь, стой на берегу.
Валя погладила кота по крупу, Варя уткнулась в чашку, а печенье стало чуть солёным.
Я завтра поеду к матери… попробую. Может, что-то исправлю. Варя усмехнулась в тишине.
Вот и правильно, кивнула Валя, а кот Матвей ушёл к себе под батарею, где было мягко и тепло. Всё-таки хорошо, подумал он, что выбрал Валю здесь всегда что-то происходит, и ужин никогда не закончится в одиночестве.
