ПОЗДНЯЯ ВЕСНА
Жил у нас Юрий. Мужик просто золото: всегда работал, не пил, не курил. Только за пятьдесят перевалило, а выглядел как настоящий дед сутулый, глаза вниз, будто прощения просит за то, что место на земле занимает. Дом у него был старый, пятистенок, но крепкий, срубленный еще дедом, и жила с ним мать, тётя Марфа. Тете Марфе тогда было восемьдесят. Женщина добрая, только совсем уже больная ноги не ходили, вот и сидела днями на лавке у окна, на улицу смотрела.
Старшие братья Юрия давным-давно из Чернигова уехали: кто в столицу, кто в Запорожье. Семьи, машины, квартиры живут, лишь изредка приезжают мать проведать. Им что: знают, что младший при матери, значит, всё на месте, можно жить спокойно. Юрка и печку растопит, и во дворе уберет, и хлеба из магазина принесет, и если надо к соседям среди ночи побежит.
А был-то он в молодости парень видный: плечистый, веселый, красивый. Девчонки из села глаз с него не сводили, только проходил щеки краснели, шарахались. Но бурная молодость у Юрия быстро закончилась. Не до любви стало: мать хворала, всё за сердце держится, плачет, мол, не бросай меня, сынок, пропаду без тебя. И он не бросил. Никого не упрекнул. В доме чистота, всё по полочкам, борщ так сварит всякая хозяйка обзавидуется. Только личного счастья у Юрия так и не вышло. Создавалось ощущение, будто вся его жизнь подчинена одному дыханию матери.
С годами Юрий совсем в себя ушёл. Рано облысел, руки как дерево от постоянной работы и топора. Если какая соседка пыталась с ним поболтать, он уж весь краснел, словно мальчишка, слова выдавить не мог. «Да куда мне, бормотал он мне, когда я давление Марфе Афанасьевне мерил. Бобылём я до конца буду. Всё уже, Семёныч Моя задача за матерью смотреть».
Глаз у него, замечу, был добрый, тёплый а взгляд всегда пустой, как родник в засуху. Но разве всё в этой жизни забыто? Если судьба счастье даст, оно и в щёлку к тебе пролезет!
Соседний дом пустовал давно, когда-то тут бабка Ольга жила. Сошёл снег приехала новая хозяйка. Валентина. Женщина видная, статная, лет сорока с небольшим, вдова. Мужа похоронила, горе пережила в Чернигове суета, и вот решила у нас начать всё с чистого листа. На местной ферме работу нашла.
С первого же дня в её дворе всё закрутилось весело и по-весеннему: окна моет, рамы шкрябает, наличники краской обновляет, а перед домом цветники, не клумбы, а мечта. Астры с золотыми шарами, герань всё цветёт. Села идёт каждому «Добрый день», стариков за руку приветствует. Всех сразу к себе расположила, ни одной хмурой морщинки!
Марфа Афанасьевна через окно всё поглядывала и, видать, затосковала. Поняла старуха не быть Юрке счастливым, если не помочь. Начала, по-женски мудро, свою политику. Как-то раз совсем ей худо стало спину прихватило за мной послала Юрия, а Галю (так стали звать Валентину у нас) через забор позвала, к чаю пригласила. Галя пришла и тут Марфа Афанасьевна за своё: нахваливает сына, будто товар на ярмарке показывает.
Ты глянь на моего Юрку, Галочка, улыбается, когда Юрий на цыпочках в кухню зашёл. Золотые руки! Не пьёт, не буянит, хозяйство держит образцовое. А молчун это не порок, это от стеснения. Вот дали бы ему жену хорошую, добрую Ну хоть такую, как ты, Галинушка. Я ведь старая, покой мне скоро кого же он останется?
Юрия тут как захлестнуло стоит столбом, щеки алые, руки дрожат. Кружку с чаем едва не продырявил. А потом только и видел его затылок выскочил во двор и до ночи не появился. Только по двору слышался вой пилы и стук молотка: ушёл в свою мастерскую, зарывался в работу, будто на врага идёт.
Галя засмущалась тогда не на шутку: платочек поправляет, на Марфу Афанасьевну смотрит видно, что неловко. Что вы, Анна Ивановна Не надо так говорить Юрий он хороший, но мне не до жениховства Да и ему неловко
С того дня Юрий ещё больше от неё бегал: только Галя во двор выйдет, бельё развесить он за сарай, будто исчезает. А ночью сидит на крыльце, на её светящиеся окна смотрит, никому душу не говорит.
Я же всё замечал: захожу проведать Марфу Афанасьевну Юрий выбрит, в новой рубашке, что пять лет как нетронута висела. От него древесиной пахнет, пару капель одеколона и только глаза всё такие же: молодые, испуганные.
Галя не слепая. Поняла, как мужик мается. Решила поговорить по-человечески, чтобы напряжение снять. День был жаркий, душный. Юра у забора работает, доски меняет, рубанок от солнца блестит Тут как выходит Галя во двор, заложила руки на забор, а он, увидев её, руки опустил, рот открыл, слова не вымолвит.
Юрий, давай поговорим, тихо говорит Валентина. Ты на мать не сердись, она добра тебе желает. Но мы взрослые, сами всё понимаем Забудем материнские разговоры будем просто хорошими соседями. Чтобы тебе не из-за чего прятаться, чтобы все было по-человечески
Галя хотела по-доброму. А для Юры эти слова стали как последний гвоздь: всё, мол, ты мне не нужен, не надейся. И тут путь кончился у мужика душа кромешная вывернулась.
Я в тот момент морковь в огороде полол, вдруг крик: Семёныч! Сюда! Беда! голос Валентины, и ни грамма сомнения беда настоящая.
Домой я, сломя голову. Вижу: Юра на скамейке возле бревенника, сгорбился, рубашку раздирает. Лицо как зола, губы синие. Еле дышит, хрипит, горло пересохло. Валентина на земле, руки трясутся, глаза полные слёз.
Беда, помирает, сердце! плачет она.
Манжету на руку ему давление зашкаливает, пульс, как птица под ладонью. Валентина в дом за водой. Я капли сердечные Он пьёт, смотрит мутно, будто прощается: Всё, Семёныч, отплакал своё
Пока я только услышал Галя прибежала с водой. Юрий на неё глянул, и что-то в нём переломилось будто за сорок лет этот хомут внутренний слетел.
Поднял руку, коснулся её пальцев.
Галя тихо, хрипло, до спины мороз. Прости
За что, Юра? Молчи, тебе говорить нельзя!
Нет, скажу Я, когда тебя впервые у колодца увидел, в душе всё перевернулось. Всю жизнь думал засох, как пень у дороги, а ты шла, и я заново задышал. Знаю, дурак старый Не пара я тебе. Но люблю я тебя, Галя Не из-за маминых слов Сам
И тишина. Гляжу: слеза покатилась. Я сидел, слушал, и тоже душа сжималась. Гляжу на Валентину а в её глазах боль и нежность. Женское сердце всё чувствует Она поняла: сейчас не просто мужик перед ней, а душа раздетая до последнего.
Пульс прощупал вижу, отпускает, это не инфаркт, это момент, когда внутри что-то вытекло и стало легче. Я собрал аппарат, молча встал.
Врача не вызывать, девонька, тут другое лекарство. Побудь рядом, шёпотом ей сказал и пошёл домой, солнце жжёт, а на душе светло. Думаю: вот как бывает чтобы сказать, что живёшь, надо умирающим себя почувствовать.
Через день вижу: Юрий идет к дому Валентины, не прячется. Одет чисто, причесан, в руках бидончик с земляникой. Рано встал, по утренней росе в лес сходил. Подошел к её калитке а она уже здесь, улыбается, легкое платье, рука к нему. Что они говорили я не слышал, а видел: Галя бидончик взяла, ему руку протянула, и пошли вдвоём вдоль реки, где ивы свисают к воде.
Глядя им вслед, подумал: сколько люди на страхи тратят сил, жизнь проходит незаметно, а за любовь стесняются бороться. А сердце оно ведь возраста не знает. Пока стучит может любить.
Прошёл год. Недавно шёл мимо их домов забор убрали, двор на двор открыт. Деревом пахнет Юра баню строит. Сам посвежел, плечи расправил, ходит, словно хозяин. Тётя Марфа на скамейке в лучах солнца, добрая, как кошка у печки. Валентина выходит из дома, бережно, животик округлился, на руках кружка с квасом. Юрий к ней, обнял, в волос поцеловал.
Вот оно, весна и осенью может вдруг наступить, если сердце и окна открыты. Боюсь, что когда-нибудь и меня она настоящая настигнет, даже если непогода за окном.
