Самое ценное
Фёдору Андреевичу сегодня совсем не пишется не идёт глава, и хоть тресни! А сдавать надо уже через месяц, сроки установили жесткие, и самому неловко не пацан ведь уже, чтобы так подставить кафедру!
Это вам, дорогой мой, не игрушки! Диссертация, знаете ли! ворчит научный руководитель, Михаил Яковлевич Садко, для своих людей просто Мишаня, а для таких вот рассеянных аспирантов, как Федя, исключительно по имени-отчеству. Фёдор сидит перед ним какой-то бледный, вялый, совсем несчастный. И не на кандидата даже идёте, милый! С других спрос другой, шатаются себе, молодые ещё таких понять можно… А вот Румянцеву знаете? Фёдор Андреевич кивает. Полину Румянцеву, весёлую, кругленькую, с румяными щеками, знают все на факультете.
Ну, не сомневаюсь, морщится профессор, будто жуёт имя Поля на вкус. Так вот, она опять рожает! Представляете?! Опять защиту отложили. Когда она только всё успевает?!
Михаил Яковлевич человек, с головой ушедший в науку, вообще как будто мало замечает, что творится вокруг. Кто беременен или увольняется, даже кто лысеет не обратит внимания! Вот, к примеру, сейчас, прямо на глазах у Фёдора, поливает дохлый, почерневший фикус на подоконнике и даже не замечает, что вода льётся на паркет, растекается тёмным пятном, забирается в щели между досками. А ему всё равно. Сейчас придёт секретарь Ира, кинется вытирать пол, охать, качать головой, большими янтарными серьгами позванивать. А Мишаня и этого не заметит не такого теста человек, для большого дела рождён!
Фёдор Андреевич тоже бы хотел быть таким “научным престарелым”, чтобы ничего не отвлекало. Да не выходит: то быт придавит, то в голове полнейший кисель будто знания стерли и залили жидким медом. Фёдор мечется в этом киселе руками, барахтается, а толку нет
Говорят, свою докторскую Садко за месяц написал. Ходил лохматый, в галстуке набекрень, исхудавший, с чёртиками в глазах а потом выдал диссертацию! И какая получилась про быт в Римской империи. Фёдор читал, но почти ничего не запомнил. Последнее время он стал рассеянным…
… Ну ладно Румянцева женщина всё-таки, назидательно проговаривает Садко. Пусть уж пелёнками занимается, кандидатскую и так дадим. Но докторские, Феденька! Их вот так не тянут. Кто тянет пустышка и бездарь. И не надо мне ничего рассказывать! хлопнул ладонью по столу профессор. Не пишется, не выходит, не склеивается… Это ректору расскажите. Мне нужен результат.
Я понимаю… И голова будто работает, промямлил Фёдор Андреевич, ковыряя угол стола, как провинившийся школьник. Только никак всё отвлекает, Михаил Яковлевич! Совсем отвлекают!
Жена. Всё дело в ней. Пишет он, работает, а она тихонько появляется в дверях, улыбается и шепчет:
Феденька, чайку? Кофе сделать?
Фёдор отказывается, времени совсем нет, рукой отмахнётся, Валю прогоняет и конечно, уже мысль потеряна: ушла, утонула в чайнике
Но Валя всё равно выкатывается в кабинет с подносом там уже и чашка с крепким индийским чаем, и румяное вишнёвое варенье собственного приготовления, ягодка к ягодке, и песочные рогалики Федины любимые…
Я знала, что некогда тебе, так всё сюда и принесла! с радостью объясняет Валентина. Сдвигает бумаги, закрывает ноутбук, сдувает пыль с лакированной доски, ставит перед мужем поднос.
И сама первая глотает чай из своей чашки, роняет крошки от рогалика. И Феде тоже вдруг хочется коснуться губами того края чашки, к которому прикасалась жена А вообще хочется к ней прикоснуться. Супружеская жизнь только год с небольшим ему тридцать семь, ей на три года меньше, молодожёны почти, всё никак друг другом не насладятся.
Валя! Да что ты делаешь-то, Валя?! стыдливо, строго журит Федя проказницу-жену, гонит соблазнительные мысли. Совсем не ко времени всё это! Не понимаешь, что ли, что занят я, мыслей столько в голове, а на бумагу не могу успеть их переложить?! Зачем ты мелькаешь тут бесконечно? От твоих рогаликов скоро в свой парадный костюм не войду. Убирай! Всё немедленно унеси!
Валентина грустно вздыхает, удаляется, будто извиняясь. Но еду не берёт. Чай продолжает манить своим ароматом, варенье густо-бордовое, а рогалики… Боги, ну нельзя же так!
И Фёдор Андреевич срывается: пьет чай, ест варенье, начинает даже улыбаться, но, увидев запахшее вишней пятно на манжете, сердится, отодвигает поднос. Какая еда, какая любовь, когда защита на носу!
Они стали с Валей часто ссориться, она теперь любит подолгу дуться и отворачиваться
Мешает. Ну точно, она ему мешает!
Да, мешает! вдруг вслух сказал Фёдор, сам не заметив. Михаил Яковлевич понимающе кивнул:
Да уж протянул он, постучал пальцами по столу. А знаете, что! вдруг воскликнул, заставив Фёдора вздрогнуть. Ступайте ко мне на дачу! Я давно не бывал, не особняк там, конечно, но библиотека что надо. Поезжайте! Вот ключи и адрес, чиркнул профессор на старом рецепте, сунул Фёдору бумажку.
Неудобно как-то… Один без вас? пожал плечами Федя.
Да ничего, соседи привычные, не заругаются. Правда, однажды мой друг приехал ночью, света не включал, окна раскрыл соседка Тамара Николаевна меняла его за вора, с ружьём пришла, имущество спасала… Но вы днём приезжайте, поздоровайтесь. Идите, мне некогда! замахал профессор руками. Фёдор вскочил с места, запихал свои бумажки в портфель, мял углы, сам не понимая, чего так разволновался. Да, и жену берите, Валентина, кажется? окликнул Садко уже у двери. Косить умеете?
Косить? удивился Фёдор Андреевич.
Да, косить косой! Участок зарос, а я уже не могу, суставы болят. Поможете старика выручить может, и докторскую свою напишете…
Фёдор пожал плечами. Косить умеет, хоть и давно это было. Ради диссертации что только не вспомнишь!
…Валентина сразу взяла отгул, поспешно собрала тюки, нажарила котлет, сходила за хлебом и колбасой вся в лёгком волнении и восторге перед поездкой.
Зачем он нам свою дачу доверил, а, Феденька? заглядывает в лицо мужу. Федь, а купальник брать? В лес за грибами пойдём?
Муж только хмурится и пожимает плечами:
Времени не будет, Валя. Надо к работе готовиться, в библиотеке порыться, да и покосить поручил Ради диссертации, устало выдыхает и ссутулив плечи, уже готовится к утомительным трудам.
Да? Ну Я могу серпиком поработать, бабушка учила! радуется Валя. А что взять-то? Резиновых сапог нет, и корзины тоже. Ладно, хоть купальник
Давай только не суетись, Валя, прошу тебя! И так голова кругом! Где ключи от машины, Валя?
На крючке у двери, как всегда, отвечала Валюша и снова ищет купальник. За город собирается значит, надо и позагорать!..
Денисово отыскали быстро. Старенький папин «Москвич» Феди провожали взглядами козы на привязи, за оградами лаяли собаки, а редкие старушки на лавках у ворот, торгующие первыми яблоками, с интересом разглядывали незнакомцев.
Валя улыбалась каждой, кивала, умилялась козлятам, хвалилась, как здесь свежо и вкусно пахнет травой.
Вот оно, кажется, Фёдор свернул к забору, заглушил мотор. Ну и домик… проворчал, не думал, что у профессоров бывают такие дачи!
И правда. Старая избушка с обросшей мхом крышей, печная труба, за сиреющим кустом развалившийся сарай. Участок большой, но запущен, трава по пояс, гудят пчёлы, порхают бабочки всё не так, как обычно представляют себе профессорские владения с аккуратными дорожками и клумбами.
Эх, забросил просто… А ведь раньше тут клумбы были! Валя раздвигает траву, показывает покосившийся кружок из кирпичей, внутри засохшая роза. И грядки. А почему он тут не бывает теперь, а, Федь?
Валентина оглядывается: Фёдор смотрит на неё с недоумением, будто впервые увидел такая бледная, хрупкая, в кремовом сарафане, с рыжевато-пшеничными волосами
Федь, чего ты? шепчет Валюша.
Та ничего… Пойдём в дом! моргнул он, и пошёл, приминая траву.
Домик двухэтажный, уютный, по-хорошему обжитой. В одной комнате буфет с посудой, кухонная утварь, плита дровяная, стол круглый, массивный, под стать ему и стулья всё чистое, сидеть да есть.
Вторую комнату на первом этаже занимает спальня: на стене ковёр, на кровати аккуратное покрывало, к окну прилипла ветка старой яблони с сочными жёлто-красными яблоками.
Напротив кровати висит фотография.
Федь, а это кто? любопытствует Валя.
Не знаю. Сам Садко, молодой ещё, и, наверное, его мама.
Точно! Они на фоне этого самого домика! Какая у вашего профессора мама красавица! улыбается Валя.
И вправду длинная чёрная коса, тонкие черты, глаза зелёные, смелый взгляд, вся в достоинстве и силе. Она, видно, знала себе цену.
А отец у него есть? позже спрашивает Валя, пока Фёдор заносит сумки.
Там история грустная: отец погиб, когда Садко был ещё мальчишкой. Он как-то рассказывал, но я так и не запомнил, хмурится Фёдор.
Валя вздыхает.
Пообедав, Фёдор уходит наверх расстаётся с семьёй до вечера.
Валя, убрав со стола, идёт вслед по лестнице с фигурными балясинами.
В кабинете Фёдор стоит перед столом с зелёной лампой, бронзовой фигуркой римского легионера, рядом именная ручка на ракетном подставке.
Ну, тут и писалась докторская, наверное, размышляет завистливо Фёдор. Всё способно вдохновить, в такой обстановке глава сама рождается! Но свои мысли и вдохновение Фёдор уже давно потерял, недели три, как в голове лишь каша, и всё чаще подступает паника: будто строил дом и на полпути всё забыл, дорогу потерял, остался в густом киселе
По стеклянной дверце шкафа красивые книжные корешки: собрания сочинений, справочники, исторические труды, монографии самого Садко. Вдруг взгляд падает на сборник Бальмонта. Странно! Совершенно не в духе Михаила Яковлевича, он никогда не признавался в любви к поэзии, вечно только серьёзная наука.
Федь! Ну что ты встал? Валя подкралась, обняла его, поцеловала в шею, смешно дунула.
Фёдору стало щекотно, он нервно сбросил её руку:
Ничего. Займись чем-нибудь, ладно? Погуляй пока, а мне надо работать! Работать, понимаешь? Приехали же ради дела! отдалился от жены к окну. Иди, Валя, не надо тебя было брать…
Пока оглянулся Валентины в комнате уже нет. Не мешает, не касается, ушла.
Фёдор промаялся час с лишним, стёр всё написанное, захлопнул ноутбук с досадой. Душно! Не вынести
Открыл окно. Огромный шмель залетел, загудел по углам, приземлился на лоб. Фёдор вздрогнул а не укусит?
Давай, давай, вон дверь! Ну что ты, глупый, не видишь? выгонял шмеля, тот нехотя улетел в окно и сгинул в голубизне неба.
С подоконника хорошо видно: трава заросла! Косить, однозначно…
Вон по дороге Валя идет. Куда она? Ах да, сам же выгнал её. Но…
Фёдор едва собрался крикнуть передумал: зачем всех смущать-то?
Мучаясь ещё минут двадцать, пошёл всё-таки в сарай. Долго возился с замком, потом, наконец, дверь поддалась, пахнуло сыростью, краской и керосином. Под потолком перегорела лампочка светил мобильным.
Яркое пятно от телефона отразилось от зеркала, осветило сарай банки, инструменты, мешки с проволокой и удобрениями. Ага, вот и косилка. Только как она поможет докторской?!
Полчаса Фёдор чертыхался, обливался потом, гонял слепней косилка покрутила, завоняла дымом и сдохла.
За забором послышалась возня: кто-то следит, хмыкнул.
Здравствуйте! поздоровался Фёдор.
И вам не хворать. Пишете, стало быть? поинтересовался сосед, мятый мужчина с лицом “выпившего”, в тельняшке и кепке.
Пишу?
Ну, диссертации свои… Всё пишете, а жизни не замечаете! покачал головой дядя Юра. Косилка не заводится? Дело обычное… Лучше посмотри, есть ли коса. У Мишани должна быть его отец, дед косили. Посмотри!
Фёдор пожал плечами: косой давно не махал…
Но в сарае действительно, коса стоит, рукоять к потолку, лезвие заботливо обернуто промасленной бумагой.
Взял в руки и сразу в детство: июльская жара, слепящее солнце по плечам, трава по колено, кузнечики стрекочут, мотыльки в паутине…
А впереди отец, тоже с косой, загорелый, мощный. Водит лезвием ровно, трава шуршит, пахнет крепко.
Пап, можно я попробую?
Отец улыбается:
Только аккуратно! Руки сами запомнят! подбадривает, помогает Феде, потом отходит, закуривает, гордится сыном.
Привозят Фёдора в деревню редко, только когда матери надо уехать в командировку. Отец живёт отдельно, но сын тоскует по нему и всегда рад встрече.
Пахнет отец табаком, костром и немного одиночеством.
Получается? оборачивается Федя.
Отлично! Только смотри вперёд! кивает отец, засиял. Федька вся в дедушку, хороший парень…
И вот опять сарай, взрослая жизнь. Фёдор проверяет косу, уверенно берёт в руки рукоять, снимает футболку и кидает на куст смородины. Как учил отец…
Руки сами всё помнят: лезвие режет жесткую траву, сухую и зелёную, с сильным запахом.
И мысли исчезают: диссертация, сроки, провал всё ушло. Осталась только усталость, звон далёких колоколен, шум электрички, пение синицы на яблоне, тёплое солнце…
И захотелось Фёдору, чтобы Валя смотрела на него, на его широкую спину, на то, как плавно он работает, какой он сильный. Хотелось бы, чтобы принесла молоко, сняла с плеч травинку, а потом…
Фёдор покраснел давай косить ещё быстрей.
Остановился, когда дошёл до забора. Взглянул на ступеньках сидит Валя, глядит, улыбается, потом подошла, протянула кружку молока угощение от соседей. Ждёт, пока он напьётся, потом обнимает, целует, смеётся белым молочным усам. От Валеньки пахнет садами и яблоками, губы у неё сладкие и красивые
Федя отрезвел только через два дня, встал ночью, вспоминая число, вытащил руку из-под Вали и направился в кабинет.
Включил ноутбук, стал быстро печатать, исправлять, подхватывать книги с полки, листать, вставлять закладки, кивать.
Только одну книгу не хватало ту самую, со стихами Бальмонта, которую он увёл ещё первой же ночью и читал жене на крыльце за чаем.
Тогда мотыльки бились в фонарь, кузнечики стрекотали в траве, где-то ухала сова, радио у соседей бубнило, а Фёдор, сев на ступеньках рядом Валя, укрывшись шалью, уткнулась в плечо читал стихи о любви. И было неважно ни сломанная косилка, ни сроки, ни ожидания Садко. Главное вот эта глава жизни, семейная, теплая, нежная, как горячие Валини губы.
Тогда он понял, зачем Бальмонт нужен даже в кабинете учёного
К Михаилу Яковлевичу Фёдор вернулся с обгоревшей на солнце кожей, с мозолями, но счастливый.
Намучился? участливо поинтересовался Мишаня.
Всё нормально, прямо ответил Федя, довольно улыбнулся.
Написал? поднял бровь Садко, забирая ключи.
Да, вчера вам послал, заёрзал Фёдор.
Не получал, строго посмотрел Садко, потом вдруг улыбнулся. Шучу, читал, конечно! В паре мест поспорил бы, но пустяки. Молодец! О, как воздухом свежим помогает! А то ходил зелёный смотреть страшно. Учти, Федь, рукописи наши важны, пока ты не забываешь жить по-настоящему. Только тогда диссертации нужны. Как забудешь про жизнь, про жену, про вдох вдохнул выдохнул, так и рукописи ни к чему. Сам отстрадал это. Не за месяц свою защитил два года мучился, чуть не развёлся. Кабинет себе в комнате отгородил, думал учёный великий. А понял, когда один остался. Поехал в деревню, взял косу, до заката махал Потом приехала жена и всё на место стало.
Ваша Мария Егоровна любит Бальмонта? неловко спросил Федя, снова ковыряя уголок стола.
Жена моя любит меня, мощно осадил Михаил Яковлевич. Всё, Федя, внесёшь правки, как отмечено. На следующей неделе обсудим. Ступай.
Фёдор поднялся, по привычке замялся, снова сел.
Ну? отхлебнул чаю Садко.
Косилку я вашу сжёг Она сразу, а потом признался Фёдор.
Она и так сломанная была пять лет. Забудь! махнул рукой Садко. Иди, Федя. Мне с женой поговорить надо. До свидания. За участок спасибо, я бы там ничего не сделал!
Федя кивнул, боком выскользнул в коридор, слушая, как Михаил Яковлевич шепчется с женой. Оглянулся профессор улыбается, по-домашнему, даже помолодел…
Хорошо, что он так неожиданно вытянул Фёдора на дачу, вытряхнул из кисельной трясины, дал очнуться. Вот что значит настоящий человек. Или просто ДОБРЫЙ человек так вернее.
Вот, Валюш, велика сила любовь! Никто её не объяснит, что ни изучай, хоть всю химию мира перебери. Она просто есть, и всё. А без неё всё остальное суета, говорил вечером Фёдор, когда Валентина пришла с работы и они сели пить чай.
Валя согласно кивнула. Всё суета… А любовь над этим, как лампочка. Горит и хорошо, а нет мир и не нужен. Своя любовь у каждого одна на всю жизнь, не поменяешь, а потеряешь беда
Спасибо за внимание, дорогие читатели!
