Можно, я тебя подожду?
Путь к счастью Ивана Ивановича, а заодно и к истокам бытия, лежал через его желудок, разодранный гастритом и странной тоской.
Каждый день Иван Иванович Степанов, массивный и кажущийся нереальным среди крохотных стен своего кабинета, командовал чем-то заумным в строгом, сером костюме с новехонькой рубашкой и тяжелым галстуком, который предательски душил шею. Химчистка была его храмом, ведь жил он в одиночестве словно волк, только в бетонной чаще спального района Киева. День за днем Иван Иванович то потел в шерстяном пиджаке, то поправлял пояс на разросшемся животе, то хватался за воображаемую бородку, то буравил взглядом сотрудников, то краснел, то хмурился, подписывая бумаги, говорил в телефон как в рупор абсурда. Словно бы сам воздух в том кабинете давил на живот, вызывая боль, похожую на детскую обиду.
Каждые полгода Степанов ложился “на профилактику” в больницу тот самый киевский стационар, где окна смотрят на трещины старой многоэтажки. Здесь ему давали странные лекарства, заставляли пить тягучие отвары и глотать гибкую трубку, чтобы врачи, насмешливо бормоча анекдоты, смотрели на его внутренности, будто это особая кинолента. Потом опять лекарства, тысячи гримас на лице. В больнице Иван Иванович ел что-то невообразимо пресное, а вечерами, сидя за стаканом крепкого чая, философствовал о природе вещей, о Вселенной и смысле жизни с друзьями, которые появлялись так же неожиданно, как ласточки в чужом раю.
Он подмигивал сестричкам медсестрам с глазами, как у кошки, предлагал шоколадки.
Возьмите, ну! Разве можно женщине не любить сладкое? вздыхал Степанов. Я-то ни к чему, просто люблю угощать.
Сестрички поначалу стеснялись, потом брали, и уже за чаем в маленькой комнате рассказывали друг другу, как бы обидно и одиноко этому большому, но странному мужчине.
Еще одной из бедных его радостей были ссоры с врачом, Ниной Тимофеевной. Она, как из нереального сна, всегда появлялась некстати на балконе, заставала Степанова с сигаретой и принималась грозить ему пальцем и выговаривать:
Опять вы?! Тут не курят, сколько вам говорить?! Вообще, клянусь завтра вас выпишу, больше не приезжайте! смотрела она на него снизу вверх огромными серо-зелёными глазами, мерзла в халате.
Ну что вы, Нина Тимофеевна! Я ведь видел: сами на лестнице курили, а мне нельзя? На улицу бы вышел, так там льёт, как из ведра! В мокром халате будете? оправдывался Иван Иванович, бросая окурок в пустую банку от шпрот с этикеткой “Одесские”.
Балкон был их ареной поединка Нина ни на шаг не отходила, и так они протискивались друг мимо друга, едва касаясь запаха стерильности, волнующих цветочных духов через хлорку и порошок. Иван однажды случайно наступил ей на ногу светло-голубой сабо мгновенно юркнул под кресло.
Простите, промямлил он, но это не меняло ни сюжета, ни погоды.
Ниночка бушевала, стучала кулачками по халату, её слова уходили в ледяной коридор.
Но всё равно после этих боёв на балконах она же, сразу после заката, сама тихонько пробиралась туда покурить потому что дождь и потому что кто же ещё понимает её тоску? Вот только ржавый стул, да нарисованные на стене врачи словно бригада в белых колпаках кухонные шапки вместо мыслей.
Пора уже начать сначала, переехать, сбежать отсюда! шептала Нина, стряхивая в банку пепел и глядя в пустоту. Думаете, не справлюсь? А вот и нет. Всё получится а потом думала, кому из больных еще надо помочь: Егорову сделать капельницу, Волкову подлатать сердце, Никифорову принести покой. Только вот Женька бы вернулась
Женьку сестру Нина ждала, как ждут метель перед весной. Ведь больные всё не кончались, дни шли, пациенты сбудоражено махали на прощание, кивали или же просто проходили мимо, пряча глаза, словно в Киеве ночью.
Нина не держала обиды. Всё-таки не конфета, чтобы все любили.
Возвратившись в пустой коридор, она бросала взгляд на зеркало простое, в железной раме, для “причесаться после слёз”. Своей короткой, почти мальчишеской стрижке завидовала и сомневалась: идёт ли? Резковатый пепельно-русый цвет, длиннее слева, чем справа, асимметрия как знак времён. Лицо тонкое, скулы видны, глаза большие
Купи нормальную шапку, сейчас всяких полным-полно! умоляла Татьяна Семёновна, кастелянша, добрейшая душа из сказки, разладила шапку Женю Ниныну на батарее, чтобы высохла.
Да зачем мне, тётя Тань? Это Женина. А Женя вот не звонила, не возвращалась
Нинына шапка высыхала и рвалась в карман куртки: чёрная, тонкая, словно невидимая память.
Всё у тебя будет хорошо, девка! Главное не сиди и не думай худое, шептала вслед тётя Таня, разгадывая очередной бессмысленный кроссворд.
Уже вечером Нина, попрощавшись, натягивала эту шапку, застёгивала молнию на куртке и мчалась сквозь сумерки и дождь к автобусной остановке. Ей нужно было успеть домой до десяти ведь у Женьки не было новых ключей, а если она придёт, снова подумает, что её не ждут.
Нина напоминала птицу: прыг-прыг по лужам, кроссовки мокрые, промозглый мартовский Киев, а впереди только дорога и автобус, который ушёл пять минут назад. Вытаскивалась из кармана проездной обложка ядовито-зелёная, разрисованная котом: Женька купила когда-то на 8 марта, и всё было настолько трогательно, что казалось не этой жизнью.
Вопросы, хлопанье дверей, подколки всё было укутано туманом. Даже Денис Сергеевич, неуёмный местный повеса, у которого намерения всегда серьёзные, и у которого руки не слушались по вечерам, потому что нервы, пытался пригласить её: подвезти, довезти, захватить.
Отстань, Павлов, езжай к Галочке, вон она ждёт, новая из рентгена. отрезала коротко Нина, кивнула коллегам, нырнула в ночь.
А её дома ждали пустые стены, новые замки и старая тревога: а вдруг Женя придёт, а двери закрыты? Опять исчезнет, не сказав слова, и всё повторится
Эх, Дениска, не по зубам тебе наша Нина, смеялась Татьяна Семёновна, когда Дон Жуан вновь остался неудел, пытаясь втолкнуть руку в рукав.
Нина всегда спешила домой, не замечая ни жары, ни холода. А в сестринской тем временем чай, свет синий, лампы пахнут больницей, Тамара с Людой доедают свои ужины, думают о вечном.
Вообще, Дениска прям не свой, вокруг Нины кружит Она же сказала, что бороду терпеть не может глянь, побрился, теперь как мальчик, хохотала тётя Таня. И шоколадку нарочно принёс, всучить хотел, а Нина не взяла. Гордячка!
Да всё ей равно с бородой мужик, без, отмахнулась Люда. Она будто не живёт, а только ждёт что-то. Ну а с этим, Степановым тот каждый день нервы портит. На балконе дымит, халатом по полу метёт… Прям нашел где гастрит лечить в частной палате перебирает коньяком, эх!
А мне кажется, он только из-за Нины сюда и ездит, заявила Тамара, делающая вид, что всё понимает.
Да ну, бросьте засмеялась тётя Таня, Влюбился, что ли! Вот только Нине до того нет дела: когда сестру потеряла, с тех пор как в окне замаячила чья-то чужая молодость, как будто сердце застыло.
Женька младшая, с яркими волосами и кольцом в носу, исчезла, как тень за рассветом. Её искали по всему Киеву и в клубах, и в заброшенных подвалах, клеили фотографии по столбам, шептались по углам Всё напрасно. Словно город сам спрятал её под асфальтовой луной.
Вот и живёт теперь Нина ожиданием, тихо говорила Люда. Могла бы уехать поближе к больнице, начать всё заново. Как бы не так…
Тишина, долгое шуршание фантиков.
А как тут отпустишь, если сестра Обещала ведь родителям, что смотреть будет, жалобно сказала Тамара.
В этот момент снова кто-то кашлянул в коридоре среди теней.
А в платной палате Иван Иванович ворочался, не знал, как быть: «Что за нелепость! Сердце стучит, будто жук под ковром. Куда мне? Всё не по плану»
Он вспоминал бабушку в детстве вела его от секции астрономии, усаживала на кухне с липкой клеёнкой, ставила кружку сладкого чая с булкой.
«Ах, родной мой, нагулялся, проголодался. С этими вашими звёздами голод не тётка!» приговаривала она, мирно глядя на белый парусник из вырезки журнала.
Иван не спал почти всю ночь, разные голоса шептались за стеной, и всё казалось невероятным, ненастоящим. Где-то рядом какой-то старик стонал, просил воды, Иван по привычке заботы сходил в тёмный коридор, налил из кулера, а на душе становилось всё мрачнее, как будто за окнами шёл снег, хотя на самом деле была весна.
Старик на той койке что-то бурчал о сыне, который заплатил за уют, да только не навещает у всех свой билет, в одну сторону.
Знаете Молодым весело. Нам бы только ждать, усмехался тот через свои страдальческие гримасы. Ниночки нет?
Нет, домой поскакала Женю ждать, она у неё как ключ к сердцу потерян.
Потом сосед исчез его больше не было утром, а палату мыли и готовили уже для нового обитателя.
Иван Иванович замер у двери, по спине шли мурашки: вот так, не успел познакомиться а уже поздно.
На пороге стояла Нина: маленькая, с замотанными руками, плакала.
Надо было навестить его, а я спешила домой Он, может, ждал Я так не прощалась, шмыгала носом она.
Ивану страшно захотелось обнять её, как свою беду, прижать к груди и напоить чаем, угостить булочкой с корицей, чтобы хоть на миг стало легче в этом сне из перил, коридоров и навязчивого света ламп.
Он не держит зла. Говорил надо жить своей жизнью, проступью чужой воли попытался утешить её он.
Но Нина вытерла глаза, развернулась и убежала, оставив за собой холодный шлейф воздуха и надежды. Иван догнал, осторожно протянул ей спичку, когда та не могла найти зажигалку. Вечер пах мокрым асфальтом и тонкими мечтами.
Вам здесь нельзя! резко крикнула она, но голос её был мягким, как пушистый дым.
Я только дал прикурить, ответил Иван, моргая, словно смотрел на снег в парке уже не настоящем, а нарисованном на стекле.
На лавке кто-то сидел, но это был не человек, а слипшийся снеговик с покосившейся головой и глазами-сливами. Он таял быстро, как все в этом мире, и вскоре исчез совсем.
Николай Андреевич на скрипке играл в парке, вдруг сказала тихо Нина. После смерти родителей только музыка осталась. В шляпе, с шарфом грубым, колючим
Шепот, снег, фонари всё исказилось, а балконная дверь замкнулась где-то там, где кончается сон.
Иван Иванович остался за дверью в красном халате и полосатой пижаме всё ждал, что кто-нибудь наконец вспомнит о нём, или Женя, или Нина, или вдруг этот снеговик обернётся человеком и спросит: “Можно, я тебя подожду?”
