Месть Олечки
Осенний дождь уныло моросил за окном, не решаясь лить сильнее, только обильно покрывал стекло легкими каплями. Оля смотрела на размытую картину за окном поезда, который вёз её обратно в родной Саратов, сквозь знакомые с детства поля и перелески. Когда-то эти пейзажи были ей до боли родными, а теперь всё казалось чужим: став городской, Оля давно привыкла к московской суете, хрущобе на проспекте Мира, яркому свету витрин и шуму широкой улицы. Дом для неё теперь был в столице, а родное село в окрестностях Энгельса превратилось лишь в воспоминание.
Оле недавно исполнилось двадцать семь, и она по праву гордилась собой: закончила медицинский институт, устроилась в престижную столичную клинику косметологии, без конца бегала по повышениям квалификаций, слушала семинары и жила, как ей казалось, на полную катушку, не жалея себя.
Домой поехала неохотно последние звонки к матери становились всё более тревожными. Папиной Оли не слышно, матери не видно всё как-то странно.
Мама, у вас что там происходит? расспрашивала она.
Но мама, Лидия Павловна, только отмахивалась: Всё хорошо, здоровье есть, не беспокойся.
От вокзала Самары, куда доехала она на поезде, до родной деревни оставался всего час на автобусе. Оля скучала по семье лишь иногда, но долг и тревога звали домой.
На поджидающей её остановке привычно торчал сосед с старенькой “Волгой”. Куда подвезти? лениво отозвался он, помогая занести дорожный саквояж на заднее сиденье.
На Советскую, 17. К домику с голубыми ставнями, ответила Оля.
Старый, но всегда приветливый родительский дом распахнул ей свои окна с весёлыми шторками, а в полисаднике, как и прежде, цвели лилии и сирень, а у калитки вились три крепкие берёзы, что отец посадил на её выпускной.
Олечка! Лидия Павловна бросилась к калитке, как только услышала хлопок дверцы автомобиля. Оля, родная, наконец! увидев дочь, и смеялась от счастья, и украдкой смахивала слёзы.
Мам, только не реви, Оля неловко улыбнулась, обнимая мать. А то сама сейчас разрыдаюсь.
Так сколько лет не виделись-то, три! Дочка, дома! Мама крепко прижала её к себе.
Оля поставила сумку, сняла пыльные ботинки, села, зачерпнула пол-ложки маминой манной каши, словно ребёнком себя ощутила. Дом был знаком каждый сантиметр только будто выцвел, стал другим.
На столе стояли румяные котлеты, салат из дачных огурцов с деревенской сметаной, пышные оладьи, рассыпчатая картошка. Всё так, как было в далёком детстве.
Мам, а папа где? На работе что ли? тихо спросила она за вечерним чаем.
Давай ужешь, от дороги тебя накормлю, потом по душам поговорим, уклончиво отозвалась мама.
Оля заметила, что привычная отцовская одежда исчезла, вещи словно чьи-то чужие, простыни новые чужой запах.
Мам, он что, уехал куда? не унималась она.
В командировке, голос матери стал твёрже обычного. Давно хотела поговорить Понимаешь, дочка, не всё у нас ладилось с отцом мы с твоим Сергеем разошлись…
Как? Оля встала, заглянула в скрипучий платяной шкаф отцовских рубашек нет. Где он теперь?
На старой бабушкиной даче живёт, в Ершове, призналась Лидия Павловна, тяжело вздохнув. Чего же дому пропадать? Его родительская усадьба…
Оля не хотела в это верить. «Ну как же так? Они прожили бок о бок столько лет, и вдруг» Она была единственным ребёнком и привыкла, что родители ради неё готовы были на всё. В юности просила велик получала. Потом магнитолу, компьютер, дорогой плеер, родителям приходилось подрабатывать, но ради дочери не жалели ничего.
Когда Оля училась в Москве, отец почти всю зарплату высылал ей почтовыми переводами, а дома жали на мамину учительскую ставку и огородные заготовки. Но Оля ценила деньги, умела планировать расходы, не транжирила.
Не бывает такого просто так, Оля, не сдержавшись, налила себе чай, отвернулась к окну.
Бывает, дочка. Мы с Сергеем оба виноваты, да ничего, жить будем, голос матери был грустно-спокойным.
Он один теперь?
Ну Нет, замялось признание. Есть у него женщина. Из соседней деревни, Лида её зовут.
Она в нашем доме?
У бабушкином, вздохнула Лидия Павловна.
Оля разволновалась, злость подкатила горлом:
Мам, тебе не обидно? Молча пережёвываешь всё, будто это не семья рассыпалась, а курицу сожрали! объединила обиду Оля.
Привыкают люди. А чего нервничать в нашем возрасте на любовь уже не рассчитываешь, лишь бы спокойно было… И по-хорошему разошлись, правда
Вечером, не находя себе места, Оля переоделась в спортивный костюм, накинула ватник, надела сапоги, и отправилась по тёмной просёлочной тропке к тому самому бабушкиному домику.
Хата поседела от лет, но стояла крепко. Оля толкнула калитку на крыльце показалась женщина в ситцевом халате лет сорока и мальчонка-подросток.
Вы Ольга? женщина заметалась, узнав её.
Я, дом ведь наш! А к чужим без дела не хожу, отрезала Оля.
Меня Лида звать, робко откликнулась та.
Вот и добро. Собирайся, жить тут не станешь, ледяным голосом бросила Оля.
Я не виновата ни в чём, ваш отец попробовала оправдаться Лида.
Ты семью разрушила, чтоб тебе знать
На шум вышел мальчик лет двенадцати, глядел на нового человека с интересом и тревогой.
Андрюша, иди лучше во двор! велела Лида.
Я только посмотреть… прошептал мальчик.
Оля выскочила злость взяла верх, а больше всего её мучило бессилие: выгнать Лиду, чужого ребёнка она не могла.
Дышать сытным московским воздухом это одно, а вот приехать на родину, и тут встретить другую женщину рядом с родным домом совсем другое. Оля, упрямая, никогда не прощала обид и считала справедливость высшей ценностью.
Вечером, вернувшись домой, Оля так и взорвалась: «Мама, мне всё равно. Пусть отец живёт как хочет, а я с предателями дела иметь не стану!»
Мать лишь молча гладит её по волосам, сдерживая слёзы:
Поезд ушёл, что теперь. Боль ведь не уменьшить местью. Из-за любви дожили, а любви не стало остались лишь привычки.
Мама, ты отца отпустила ради меня?
Это ты главное для нас. Но я жить хочу, не страдать. И вот, может быть, у меня своя судьба ещё появится… Может, не с Сергеем но всё равно. Не держись за прошлое, доченька.
А как мне простить? голос Оли дрожал. Я не понимаю, как дальше
Просто помни после дождя всегда выходит солнце. Ты выстроишь свой дом и полюбишь заново, а страх исчезнет.
***
Наутро Оля решила пройти к пруду, где в детстве купалась с папой. Дорога оказалась короткой: только прошла школьный двор, как увидела группу мальчишек. Один вдруг скрикнул его велосипед налетел на груду досок.
Раненого мальчика Оля сразу узнала тот самый Андрюша, сын Лиды. Нога порезана гвоздём, другая, похоже, вывихнута. Оля молча сняла с себя накидку, перевязала рану, поддержала малого, пока не подъехала машина отца.
Лида вся перепуганная: Андрюша, сыночек Боже, да что ж это!
Сергей Павлович мчал больного в райбольницу, а Оля, даже сама не понимая зачем, помогла поднять мальчика, устроила на руках, настояла на срочном осмотре.
В больнице Лида дрожала и плакала. Оля вдруг ощутила странную мягкость в сердце. Не чужие здесь все свои: и с ними, и без них.
На следующее утро Оля готовилась к отъезду. Автобус к Москве ожидала на привокзальной площади мрачной, дождливой. Тяжесть тоскливо давила на сердце. На прощание подошла соседка Мария та самая с которой в школе дружили, семья, детишки Жизнь шла своим чередом, кто куда разлетелись.
Оля кивнула ей, помахала отцу, который стоял возле Лиды и мальчонки Андрюши.
Оля, приезжай, тихо попросил отец, всё простится. Только приезжай.
И что-то тогда у неё внутри обмякло: сердце вдруг отпустило. Она кинулась ему на шею и заплакала, впервые за годы не сдержав слёз.
Обязательно, папа, пообещала она им всем.
Автобус тронулся, и через занавешенное окно Оля видела родных, кто шлю ей искреннюю надежду, кто провожает её глазами, кто ждёт снова. Словно тёплое солнце вдруг пробилось сквозь облака, коснувшись родных лиц на усыпанной лужами площади, согрев и её сердце, и дорогу вперёд.
