Мне и сейчас страшно вспоминать ту осень. Давняя история, будто чужая, но ведь это была моя жизнь. Телефон звонил в самый глухой час, когда тоска и страх смерти сливались в комок в груди. Тогда я лежала в палате номер 214 в обычной городской больнице города Сумы, как и многие пожилые люди забытая, никому не нужная.
Мне было семьдесят два, два ребёнка Танюша и Сергей которых я поднимала одна после смерти Фёдора, моего мужа. Всё отдала: молодость, силы, здоровье. А сейчас я с трудом дотянулась до кнопки вызова, когда услышала звонок. Голос дочери, как всегда усталый, раздражённый:
Мама, у нас свои проблемы. Ты не маленькая уже, справишься как-нибудь.
Я еле сдержала слёзы.
Танечка, доченька, мне очень плохо Врач сказал операция нужна. Приезжай, хотя бы ненадолго.
Мама, я на работе, сама знаешь аврал! Сыновей забрать Сергею позвони, у него времени побольше.
Гудки оборвали разговор. Я смотрела на затемнённый экран и плакала молча чтобы соседка не услышала. Дети мои, ради которых жила столько лет, даже стакан воды мне принести не могут. Весь мир сузился до прокопчённого потолка и стен этой больничной палаты.
Соседка, Мария Саввична, добрая женщина лет шестидесяти с грустными глазами, погладила меня по руке.
Не приедут? тихо спросила она.
Заняты, вытерла я слёзы краем простыни. У каждого своя семья.
У всех семьи, вздохнула Мария Саввична. Мой-то сын звонит почти каждый день, но не может приехать, далеко в Харькове живёт. Но хоть звонит, не забывает.
Я отвернулась к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь такой нас тоскливый, холодный, как будто всё живое погрузилось в ту же безнадёгу, что и я сама. В такие минуты особенно остро ощущаешь ты лишний, чужой даже для своих детей.
Решилась позвонить Сергею. Долго жала на кнопку руки дрожали. Он ответил не сразу, на фоне шум улицы, машины.
Мама, я за рулём. Что случилось?
Серёженька, я в больнице, на сердце операция. Очень страшно. Приезжай
Когда она?
После завтра
В его голосе прозвучало раздражение:
Мама, у меня завтра встреча важнейшая. Работа горит, заказчики ждут сам понимаешь, деньги. Ольга с детьми в Полтаве, дома сумбур. Мама, ты всегда справлялась, справишься и сейчас.
Серёжа Мне очень больно
Я не могу, спокойно, почти холодно, ответил сын. После операции звякни, если что денег на лекарства скину.
Снова гудки. Опустила телефон на тумбочку, накрыла глаза рукой, чтобы никто не увидел слёз. «Сама справишься» Как, если не можешь встать? Если страх смерти будто душит за горло и рядом никого?
Я вспомнила, как Таня двадцать лет назад сама лежала в этой больнице после аппендицита. Я никуда от неё не отходила ночами дремала на стуле у её кровати, кормила ложечкой, мыла, переодевала. Тогда ей тоже было за двадцать взрослая уже. Но мать должна быть рядом. Дети не должны бросать родителей я в этом была уверена…
А когда Сергей маленьким заполел двусторонней пневмонией три недели не выходила из стационара, отпуск без содержания взяла, экономила на ёде, но была рядом. Читала ему сказки, играла, держала за руку каждую ночь.
Всё отдала им… А теперь не нужны, шёпотом прошептала я.
Не говори так, Мария Саввична пододвинула свою тумбочку. Может, чайку? У меня термос есть.
Спасибо… с трудом улыбнулась я. Вы очень добры.
Да какая там доброта, отмахнулась она. Просто сама тут лежала год назад одна как перст. А теперь стараюсь поддержать. И вас кто-то поддержит.
Пили мы чай долго, молча. За окнами сгущались сумерки. По коридору раскатывался звон каталок, слышались приглушенные голоса врачей. Палата будто забыла о моём одиночестве, но, когда возвращалась тишина, оно снова накатывало.
Вечером зашла доктор Анна Аркадьевна, молодая и печальная в лице.
Как самочувствие, Софья Захаровна? Она посмотрела в карту. Кто-нибудь из близких приедет?
Нет, ответила я одними губами. Все заняты
Грустно покачала она головой:
Видите, я таких, как вы, каждый день встречаю. Старость стала слишком одинокой. Дети выросли и… забывают. Как будто когда-то сами не были слабыми и зависимыми.
Я не обвиняю их. У них своя жизнь… работа
Понимаете, но от этого не легче, тихо проговорила врач. Боль это тоже нормально. Операция будет непростая, но мы сделаем всё, что в наших силах. Отдыхайте.
Ушла она, а Мария Саввична только тихо заметила:
Хороший доктор Старается быть человечной. Мало таких.
Ночь мучительно длинная. Боль то отпустит, то всё же накрывает новой волной. Я смотрела в потолок, ловила блики от уличного света и вспоминала детство сына и дочки.
Танюша в пушистой шубке и шапке, карабкается ко мне на колени, протягивает букетик васильков: «Мамочка, это я тебе!» Сергей, гордый первоклассник, суёт дневник: «Мам, смотри!» Потом отстранённые подростки, но и тогда все равно возвращались к матери, если плохо или страшно.
Когда же они стали чужими? Всё как-то незаметно Сначала звонили каждый день, потом только на праздники, потом и праздники стали перепиской «в вайбере». «Мам, не получается приехать», и всё.
Вспомнила, как весной пыталась дозвониться до Тани хотела попросить, чтобы внуки приехали на выходные, а она, не отрываясь от телефона, будто чужая:
Мам, им некогда: секции, кружки. Лучше мы сами как-нибудь.
Я могла бы…
Мамочка, не надо вмешиваться. У нас, правда, всё в порядке.
Слова эти глубоко зацепили, эхом звучали сейчас. Слишком много сил отдала детям и слишком привыкла быть нужной. Теперь вот нужна только самой себе.
Утром медсестра Вера Захаровна с натруженными руками меняла капельницу, всё ворчала по-матерински:
Что, бабушка, не поспала? Перед операцией у всех так. Боитесь?
Боюсь, почти и не скрываясь, прошептала я. И одиноко так. Никого из своих. Дети не приезжают.
Ой, кого нынче удивишь, села рядом на край кровати. Смотрю я двадцать лет на это, дети уехали, никому теперь старые родители не нужны. Всё на работе, всё хлопоты А в итоге остаются наедине со страхом и тишиной.
Может, я и виновата? Не научила ответственности или, напротив, слишком много от себя ждала?
А я постоянно, чтобы всё правильно, чтобы дети были самыми лучшими, вмешалась Мария Саввична. И про простое человеческое тепло забывала
Что сделано, то сделано, пожала плечами Вера. Теперь нужно для себя пожить. Учитесь, сколько бы лет не было. А иначе пропадёте, бабки мои, с тоски.
Для себя а что это значит? Всю жизнь семья, дети, работа… Подруга? Забыла, когда последний раз разговаривала просто так, для себя.
День тянулся мучительно медленно. Ни по кому из детей не дозвонилась Таня не взяла, Сергей отписал: «Совещание, позже наберу.» Но и не набрал.
К вечеру в палату доставили новую старушку почти недвижимая, без родственников.
Кто-нибудь придёт? спросила доктор.
Дочь, может, завтра появится, ответила медсестра.
Глядела я на неё, как в зеркало. Вот она старость. Даже не болезни пугают, а это острое чувство ненужности.
Вспомнила слова Верочки про психолога. Раз в неделю бывает надолго ли? Чем поможет чужому человеку чужой разговор? Всё становится лишь горько-спокойнее. Никто не знает, что будет дальше.
Вечером решилась набрать Таню ещё раз:
Татьяна, приезжай, родная мне очень страшно вдруг не проснусь? Хочу обнять тебя. Просто увидеть.
Мама, не драматизируй. Операции каждый день делают, всё хорошо будет. Не паникуй. Я занята.
Но мне правда страшно и одиноко, Таня.
Стоп, резко оборвала дочь. Не надо упреков. Ты сама выбрала такой путь жертвовать всем для нас. Мы не просили, чтобы ты всё себе запрещала ради детей. Ты жила нашей жизнью, а вот теперь приходится разбираться с этим.
Может, ты и права Но я любила вас. Хотела лучшего.
Я знаю, но у тебя было своё «лучшее». А у нас своё. Прости, не могу приехать. Позвоню после операции.
Повисла пауза. Я медленно положила трубку. Может, дочь права? Может, действительно, я требовала слишком много и слишком мало давала им самим выбирать?
Вечером подошла Вера с ужином:
Не приедет родня?
Нет, покачала я головой. Может, я и правда сама виновата. Но одиночество-то от этого никуда не девается.
Никто не должен так себя чувствовать, строго сказала Вера. Но значит, самой надо стать себе опорой.
Перед самой операцией меня разбудили рано, выкатили в коридор всё бело, пусто шуршит катушка каталкой по кафелю. Страх стучал в висках. А вдруг не проснусь? А ведь детям не узнать сразу
Анна Аркадьевна склонилась надо мной:
Не бойтесь. Всё будет хорошо.
В операционной всё казалось неярким: холод, свет, чужие лица. И только мысль мелькнула: если Господь оставит меня я начну жить иначе, не для других.
Очнулась в реанимации. Боль ещё была, но уже другая послеоперационная. Возникла странная лёгкость я выжила. Врач сказала, что всё прошло удачно. Поклялась себе не ждать больше чуда от детей, отпустить всё.
В палату вернулась ещё через два дня. Мария Саввична встретила меня, как родную.
Ну, живы! Я за вас переживала, Софья Захаровна.
Спасибо. Хорошо, что хоть кто-то переживает.
Звонили дети?
Таня узнала, как всё прошло. Сергей просто смс прислал с переводом на лекарства. Хватит этого.
Медсестра Вера купила для меня необходимые таблетки, притащила яблок. Мария делилась обедом никогда не думала, что чужие люди могут стать ближе родных.
Через неделю меня выписали. Анна Аркадьевна дала советы, предупредила: «Лучше не оставаться одной, первое время помощь нужна. Сможете?»
Я улыбнулась:
Справлюсь. Всё в жизни приходится учиться делать самой.
Такси довезло до многоэтажки на окраине. Дал гривен водителю, поднялась на третий этаж. Дома пустота всё, как оставила: фотографии на стене, магнитики с харьковской Барвинки и львовских Карпат.
В кухне заварила себе чай в той самой чашке, которую берегла «для гостей». Почему-то решила: хватит ждать. Разве я, Софья Захаровна, не заслужила «лучшее» хоть к концу жизни?
Позвонила Таня. Сухо:
Мама, как добралась?
Всё хорошо, спасибо, что спросила.
Приезжу на неделе продукты привезти, поубираюсь
Не надо, справлюсь.
Ну ладно, звони, если что.
Положила трубку и почувствовала, как выдохнула. Больше не буду ждать невозможного.
Наступили холода, одинокие, как моя старость. Но, глядя на сугробы за окном, поймала себя на мысли: как красиво! Может, медсестра Вера права? Пора жить для себя. Не эгоизм просто попытаться вспомнить, кто я, когда не «мама», не «бабушка», не «жена» и не «работник».
Заварила чай, добавила ложку мёда, подаренного Марией Саввичной. Села у окна. Телефон вибрировал: «Это Мария Саввична. Если вдруг скучно или плохо, звоните. Или просто поговорить.» Впервые за столько дней улыбнулась по-настоящему. Ответила коротко: «Спасибо. Созвонимся.»
Снег продолжал идти. Мир засыпал, а я училась принимать одиночество как пространство для себя. Не приговор шанс. Пусть маленький, но только мой.
Позже, уже в январе, на одном из редких звонков Таня удивилась:
Мама, а ты изменилась. Даже голос у тебя другой.
Может, и так, улыбнулась я. Жизнь меняется, мы вместе с ней.
Я начала ходить на занятия живописи в дом культуры. Приобрела подругу Надежду Григорьевну, такую же, как я, забытую детьми. Мы вместе пили чай, рисовали, смеялись над своими страхами.
Сергей вдруг позвал встречать Новый год с ними. Я подумала и согласилась, но уже без чувства вины и страха потеряться без их участия.
Дни шли. Я училась не быть навязчивой матерью, и парадоксально отношения с детьми становились спокойнее.
Снег всё так же шёл бесшумный, чистый, как новая страница. А я, Софья Захаровна, записала в блокнот: «Научиться быть счастливой самой». И, перечитав, нечаянно улыбнулась. Я больше не боюсь одиночества. Оно стало не страшным врагом, а тихим другом, с которым всё только начинается заново.
