Пятнадцать лет молчания
Ты опять притащила этот творог?
Галина Петровна поставила сумку на кухонный стол и даже не оглянулась. Она прекрасно представляла, что увидит: Виктор в своём старом свитере сидит у окна, держит в руках газету делает вид, будто читает, и смотрит поверх очков прямо на нее. Точно так, как смотрят на провинившуюся школьницу на педсовете.
Это же обычный творог, Витя.
Вижу, что творог. Я спрашиваю, зачем ты снова берёшь этот, в синей упаковке. Он всегда кислый.
Он не кислый, он просто обезжиренный. Я такой люблю.
Значит, ты берёшь под себя, а не под меня.
Галина Петровна аккуратно разбирала покупки. Яблоки в вазу, хлеб в холщовый мешок, молоко на полку в холодильник. Всё по отработанному сценарию: тридцать восемь лет, как ни крути, одна механика движений.
Я и твой взяла, посмотри, не поленись.
Виктор даже не заглянул в сумку, просто снова уткнулся в газету.
В следующий раз предупреждай. А то переживать приходится.
У Галиной Петровны на языке вертелось: «А уж о чём именно ты переживаешь?» Но она промолчала. Такие вопросы задаются только про себя если озвучишь, выйдет ссора, а после ссоры как минимум три дня ледникового периода. Промолчать гораздо проще, особенно когда шестьдесят два на дворе, а не тридцать.
Шестьдесят два года ей, Виктору шестьдесят пять. Живут в Туле, в панельке на пятом этаже без лифта. Галина Петровна давно уже считает ступеньки не наверх, а вниз вниз идти проще.
Стоило стемнеть, позвонила дочь Марина. Прям как чувствовала. Марина живёт в Москве, работает в логистической компании, есть муж Стас, сын Артём, семь лет, и железная привычка звонить маме во вторник, примерно в восемь вечера.
Мама, как у вас дела?
Всё хорошо, Мариночка, отец читает, я прибралась, всё спокойно.
Мама, ты всегда говоришь «спокойно». От этого тревожнее становится.
Ох, чего уж ты
Я не придираюсь. Просто люди иногда говорят: «супер», «устала», «посварились»… А ты только «спокойно».
Галина Петровна перебралась с дивана на кресло, то самое кресло у коридора, где Виктора не слышно, если он телевизор врубит погромче.
Из-за творога поссорились, призналась она, даже сама удивилась тону с иронией, почти смеясь.
Из-за творога?
Синюю пачку купила, он обиделся ему кислый, говорит.
Марина чуть помолчала. Галя представила себе, как Марина сидит на московской кухне, тёплой, чуть заставленной посудой, с детскими рисунками на холодильнике, и о чем-то молчит.
Мама Дело ведь не в твороге.
Марина.
Нет, подожди. Я давно хотела сказать. Папа тебя давит. Я это всё время вижу. Ты, когда я приезжаю, ходишь будто на цыпочках, боишься ошибиться.
Перебарщиваешь
Не преувеличиваю. Помнишь, в январе чашка разбилась? Ты прям застыла, забоялась как ребенок. Я тогда подумала, что нормальный человек или ругнёт, или посмеётся. А ты смотрела только на папу.
Галина Петровна опять замолчала.
Старая чашка была, выдавила из себя.
Мама
Поздно уже, Мариночка. Артёма уложила?
Уложила Ладно, мам. В четверг позвоню.
Давай.
Галина Петровна ещё немного посидела в кресле. В коридоре тускло светил ночник советский, с жёлтым абажуром, купленный ещё до рождения Марины. Он пережил уже и капремонт, и падение.
В кухне зашипел чайник значит, Виктор поднялся.
Она пошла на кухню.
Виктор стоял у окна. За стеклом синела тульская ночь, фонарь отражался в стекле, а тополь у подъезда щетинился ветками, который вроде обещали спилить, но не спилили. На Викторе был старый зелёный халат, вылинявший по рубцу и манжетам подарок на пятидесятник, до сих пор таскает. Каждый год говорят, что пора новый, но нет.
Не спится? спросила она.
Всё нормально. Чаю захотелось.
Она достала две чашки: его большую синюю (“Лучший папа” когда-то Марина подарила), себе маленькую белую, простую.
Садись, я заварю.
Посидели молча, и это молчание было не такое, как дневное, острое. Тут просто тишина.
Марина звонила? Виктор спросил.
Да. Всё хорошо у них.
Артём?
Скоро в школу.
Уже в школу? удивился.
Уже в сентябре.
Он кивнул. Пару раз поднял кружку, поставил обратно.
Ты на меня злишься из-за творога.
Не злюсь.
Злишься. Вижу.
Она посмотрела ему в глаза. И вдруг заметила что-то в его взгляде, чего не было давно.
Вить, я честно, не злюсь. Я просто устала объяснять, что два вида творога это нормально.
Я не просил объяснять.
Так ты всегда спрашиваешь как на допросе.
Ты была другой. Раньше молчала…
Ну, как всегда разговор приходит туда, где понятно, что говорить уже нечего.
Через неделю она уехала в Москву.
Не потому что Марина звала просто записалась к врачу, Зинаиде Сергеевне, знакомой с тульских времён, и решила задержаться у дочки пару дней. Виктор не возражал. Он почти никогда не возражал.
Москва встретила привычным запахом метро. Марина с Артёмом приехали прямо на вокзал. Артём вцепился в бабушкину сумку и повёл к эскалатору.
Он тут сам едет! радостно сообщил.
Я знаю, Артёмка.
Пока ехали домой, Марина косилась на мать как врач: не ухудшилось ли что.
Похудела, вынесла вердикт.
Да ну.
Я вижу. Щёки провалились.
Свет неудачный, вот и кажется.
Артём на заднем сиденье «стрелял» пальцами в прохожих за окном. Галина Петровна смотрела на внука и думала: быстро растут дети…
А как папа?
Так, давление шалит, в поликлинику ходит.
Я не про здоровье, мама.
Марина, не начинай.
Ладно, храню молчание, усмехнулась.
Но вечером, когда Артём уснул, а Стас прикрылся в кабинете, они всё-таки вернулись к разговору. На кухне было уютно, на холодильнике детские рисунки. Артём нарисовал там семью, и Галина Петровна пыталась угадать, где она.
Мам, давай только без обид: я последние полгода читаю про психологию отношений, потому что смотрю на тебя и понимаю ты живёшь, как будто извиняешься за сам факт своего существования.
Галина Петровна взяла печенье с маком, мак посыпался на стол.
С чего ты так решила?
Ты всё время оправдываешься. Даже когда не за что. Это не нормально, мама.
Она собрала мак в ладонь.
Марина, у нас с папой почти сорок лет. За столько лет всякое бывает.
Бывает, но у тебя такой взгляд как будто ждёшь, что сейчас наговорят.
Галина смотрела на скатерть. А на рисунке был оранжевый человечек без шеи между двумя высокими и одним низким. Видимо, это она.
Папа не злой, Марина.
Я знаю. Просто есть люди, с которыми больно рядом даже если они не хотят.
Говоришь умно.
Читать книги не грех. А я хочу знать: когда ты последний раз делала что-то для себя, не потому что надо или ждут?
Думала долго.
В прошлом году на даче. Посадила флоксы. Просто захотела.
И что?
Красивые выросли.
Марина накрыла руку матери.
Значит, ты ещё есть.
Ночью Галина Петровна долго лежала без сна. За стеной сопел Артём. За окном гудела машина. А в голове всё крутились флоксы.
Утром она пошла к Зинаиде Сергеевне.
Зинаида Сергеевна была лет на восемь старше, на пенсии, но пару раз в неделю принимала старых пациентов. Они познакомились два десятка лет назад не подруги, но доверие было.
Давай-ка, Галина, на тебя посмотрю, изучала она поверх очков.
Похудела, призналась Галина.
Давление меряешь?
Конечно.
Как спишь?
Засыпаю трудно, давно уже.
Зинаида Сергеевна что-то записала. И вдруг не про давление, а про мысли.
О чём думаешь перед сном?
Да так Обычно кручу в голове, что за день говорила, что могла бы сказать не так.
Галя, я знаю тебя много лет. Так что скажи честно что происходит?
И тут Галина Петровна вдруг рассказала всё как есть. Про творог, про молчание, про флоксы.
Зинаида слушала не перебивая.
Ты же понимаешь, что тебе не хорошо так? Это не просто «жизнь».
А что изменишь?
Совет дам. Знаю хорошую психолога в Туле. Попробуй хотя бы раз.
В моём возрасте психолог? Да что я, не справлюсь
Вот и сходи. В тридцать может само пройдёт, а в шестьдесят два нет.
С тех пор и называли её: Галина Петровна Смирнова, урожденная Орлова, родом из Калуги, по распределению уехала в Тулу, всю жизнь учитель русского языка. Пять лет как на пенсии. Всё обычно. Любила наблюдать, как дети вдруг оживают на уроках. Особенно, если герой из книги вдруг становится будто живым и ты понимаешь, что это про них самих.
В поезде домой бумажка с номером психолога Анны Витальевны Крюковой лежала у неё в кармане.
Виктор встретил молча. Разогрел странный суп с перловкой впервые в жизни.
Из чего варил?
Из того, что было.
Суп оказался вкусный.
Марина как?
Нормально, Артём вырос.
Скоро в школу.
В сентябре.
Ты уже говорила
Ты спросил.
Она доела суп, помыла посуду, легла в спальне, достала номер. Три дня решалась, потом позвонила.
Алло?
Здравствуйте, я от Зинаиды Сергеевны, можно записаться?
Конечно. Фамилия?
Галина Петровна.
В среду, в четыре вам удобно?
Кабинет был в центре Тулы, во дворе старенького дома. Галина Петровна шла туда и думала: и что я скажу, если кто знакомый увидит? Да ну их…
Анна Витальевна оказалась спокойная, лет сорока, в кабинете два кресла и столик с водой, всё по-простому.
Расскажите.
И Галина рассказала. Анна Витальевна задавала такие вопросы, что Галина удивлялась: почему же я сама до этого не додумалась?
Что чувствуете, когда Виктор смотрит поверх очков?
Будто что-то опять не так.
А это так?
Нет, просто покупки принесла.
Когда это началось?
Не сразу. В начале было легче. Я всегда, знаете восхищалась он был уверенный, я думала: «Вот бы так уметь». А теперь
А теперь?
Теперь знаю: он всегда говорит, как будто знает. Но часть только.
Когда осознали?
Давненько. Но от этого не легче.
Анна Витальевна кивнула:
Галина Петровна, простите за прямоту, то, о чём вы рассказываете, это постоянное обесценивание. Не обязательно со зла, просто у вас со временем возникло ощущение, что ваше мнение и выборы делают вид, как будто не важны. А ведь это не мелочи.
Галина Петровна задумалась. С обесцениванием труда встречалась, с деньгами сколько угодно. С обесцениванием себя выходит, всегда рядом жило.
К Анне Витальевне ходила потом часто, раз в две недели и каждый раз выходила чуть более ясной.
В июне Марина с Артёмом гостили у них десять дней. Однажды Марина застала маму с альбомом старых фото.
Это когда вы? спросила, трогая снимок.
Начало восьмидесятых, ещё до тебя.
На снимке молодая Галина и улыбающийся Виктор у реки.
Ты красивая.
Была?
Ну и сейчас, но тут видно: молодая, счастливая.
Марина положила фото обратно.
Мам, а теперь ты как? По-честному.
Я хожу к психологу.
Долго уже?
С апреля. Помогает я лучше понимаю, что вообще происходит.
Ты папе сказала?
Пока нет.
Скажешь?
Не знаю. Всё равно скажет: деньги зря тратишь, всяким глупостям учат.
А ты что?
Ещё не знаю. Но уже в голове ответы формулирую. Раньше бы не стала.
В июле поехали на дачу. Дача у них простая: деревянный дом, двадцать километров за Тулой. Флоксы, посаженные в прошлом году, цвели пышно.
Виктор, проходя, ворчит:
Сорняк у забора, неухожено.
Это флоксы, Вить. И пусть себе растут.
Он остановился, посмотрел на неё.
Ты стала другой. Споришь теперь.
Я всегда спорила.
Нет, раньше слушала молча, а теперь своё говоришь.
Она почувствовала не тревогу, а какое-то новое спокойствие.
Мне есть что сказать.
Это Марина тебе в голову напела?
Я сама думаю.
Он молча ушёл в дом.
Августовская встреча с Анной Витальевной была особенной.
Я стала чаще возражать. Без крика, просто не соглашаюсь.
Что меняется?
Виктор удивляется даже. Я ещё боюсь, но теперь могу не отступать.
Как вам это?
Необычно. Будто раньше ветер всегда в одну сторону дул, а теперь я против иду.
Анна Витальевна засмеялась.
Хорошее сравнение.
Галина Петровна заметила, что самой стало легче смеяться.
А про будущее думали? Для себя, не про мужа.
Она задумалась.
Писать хочу.
Что мешает?
Давным-давно, лет пятнадцать назад, сочинила рассказ. Виктор сказал любительщина, я и бросила.
Тетрадь сохранилась?
Наверное. Где-то в шкафу.
Найдите.
Тетрадь нашлась в октябре толстая, в синей обложке, самая обычная. Первое предложение: «Этой осенью неожиданно похолодало, как обычно».
Она едва не рассмеялась и чуть не прослезилась.
В ноябре родился рассказ маленький, про женщину, которая сажает цветы, хоть ей и говорят, что это бессмысленно.
Мама, чем живёшь? на днях спросила Марина.
Пишу рассказ!
Марина замолчала.
Правда? Покажешь?
Может быть.
А папа в курсе?
Нет. Но скажу.
Ноябрь за окном был серый, тополь стоял голый, воробьи настоялись на ветках мохнатыми комочками За ними она видела белое ноябрьское небо, и почему-то не хотелось бояться.
В декабре сказала Виктору:
Я пишу рассказы.
Он опустил газету.
Давно?
С осени.
Чего не говорила?
Ты однажды сказал: «Любительщина» помнишь?
Не помню… Я ведь и не хотел обидеть.
А мне этого хватило. Не конкретно это, но ты даже не представляешь, сколько иногда значит одно слово.
Он подумал.
Покажешь когда-нибудь?
Не знаю.
Он ушёл на кухню. А Галина Петровна удивилась: так ли уж важны все эти слова, если вышла и ничего не лопнуло внутри?
В январе Марина предложила Новый год встретить в Москве, с ними.
Мама, ты как, сама хочешь?
Я бы с радостью.
Потом спросила:
Маринка, а тот оранжевый человечек на рисунке это я?
Конечно. Главное, он в середине. Артём считает центральный держит всех.
Галина Петровна помолчала.
Ты знаешь, я тобой горжусь. Ведь никто не требует в твоём возрасте что-то менять, легче ведь по накатанной
Долго молчала.
Не знаю, что получится
А никто и не знает
Мама, а ты счастлива?
Я не знаю, как на это ответить Раньше думала, счастье это и есть состояние. А сейчас думаю это миг. Бывает, когда читаю, когда пишу, когда про флоксы вспоминаю
Тогда сажай флоксы весной!
Обязательно.
В феврале Галина Петровна записалась на литературные курсы в городском ДК по четвергам, раз в неделю собрание взрослых, всех таких же «любителей».
Пришла, отсидела весь вечер, ни строчки не прочитала. По дороге домой подумала: глупо ведь учиться новому в шестьдесят два? А потом нет, не глупо. Просто по-новому.
Виктор, как всегда, встретил вопросом:
К психологу опять ходила?
На литературный кружок.
Правда?
Правда.
Зачем?
Для себя интересно.
Ну и хорошо. Поешь? Картошку сварил.
Ела, а на душе было тихо.
Вечером Виктор остановился у окна.
Я Наверное, я тяжелый, Галя.
Бываешь, Вить.
Я не специально.
Знаю.
Я привык, что всё по-порядку должно быть, а когда не так нервничаю.
Только у всех «порядок» свой.
Понимаю Ты к психологу из-за этого?
В том числе.
Там тебе что говорят?
Учусь слушать себя.
А раньше не слышала?
Раньше слышала, но не верила себе.
Он долго молчал. Потом сказал:
Может, попробовать говорить? Вместе учиться?
Она посмотрела на него и вспомнила и фото, и старую тетрадь, и оранжевого человечка.
Можно попробовать.
Он налил чаю. Как всегда себе большую синюю, ей маленькую белую. Между ними стояла вазочка с маковым печеньем. Галина Петровна взяла чашку, согрела ладони.
Тула, февраль, снег, тополь снова в иней, а где-то под землей спят луковицы флоксов и ждут весны.
Виктор вдруг спросил:
Ты ведь рассказываешь, что пишешь?
Как буду готова.
Ну… когда?
Это мне решать, Вить.
Он кивнул.
И снова настала тишина. Но теперь другая.
