Мамины румяна
Я совсем не понимаю, что с ней делать. Она сегодня спросила, часто ли твой отец ходит в баню один.
Наталья стояла у окна большой кухни в квартире на околице Киева, задумчиво наблюдая, как на домашнем участке сквозь высокие укропные зонтики неторопливо пробирается фигура ее матери в вызывающе ярком платье. Муж, Михаил, не отрываясь от свежего номера «Вечернего Киева», лишь негромко фыркнул.
Да она всегда такой была, твоя мама, молвит он. Любопытная, как кошка у дверей.
Миша, ты не понимаешь. Она сейчас не просто любопытствует. Сказала это с какой-то… странной улыбкой. И щеки себе румянами намазала. В такую-то жару! Румяна на грядках!
Наталья отвернулась, устало опустилась на кухонный табурет напротив мужа, положив локти на теплую клеенку. За окном июль склонялся к вечеру, солнце раскаляло асфальт сельской улочки, воздух колебался волнами, а вишни в саду отливали в закат алым бочком.
Три недели назад Наталья забрала маму, Любовь Ивановну, в их под Киев, к свекрам, надеясь, что смена обстановки отвлечет мать от её пустой городской квартиры. После смерти последней подруги в прошлом году, Марии Тимофеевны, мама будто растворилась молчала, не звонила. Её захватил быт и одиночество.
Пусть, думала Наталья, передохнет у нас на свежем воздухе, тревоги забудет. Будет с Валентиной Федоровной огурцы солить, во дворе порядок наводить. Места хватает, свекор, Павел Степанович, всё в своей мастерской, то в подсобке что-то шумит, то к старенькому «Москвичу» заскочит.
Но что-то пошло не так…
Мама приехала с небольшим потрепанным чемоданчиком. Сразу ринулась помогать: то посуду перемоет, то сорняк вырвет, то молодой картошки принесёт. Первую неделю все хвалили работящая, трудолюбивая, лучше других гостей, которые только лежат в тени да семечки грызут.
А потом началось странное. Любовь Ивановна всё чаще появлялась рядом с Павлом Степановичем мимо проходит, воду принесёт, всегда рядом, уж если в сарае стучит и она тут, с веником. В доме Наталья сначала только посмеивалась: мол, маме делать нечего, конечно. Но однажды вечером, когда они с Михаилом гуляли по посёлку, увидела мать у самой дверцы мастерской заглядывает в окно, внимательно следит, как тесть вытачивает новую табуретку.
Мама, что ты тут? окликнула Наталья.
Мать вздрогнула, разрумянилась.
Да вот, смотрю… Павел Степанович такой мастер, всё умеет… чудеса прямо.
Улыбка ее запрыгала на лице как у девчонки. Внутри засела тревога, но вслух Наталья ничего не сказала.
Через несколько дней Валентина Федоровна, наливая узвар, осторожно заметила:
Наташ, а мама твоя, видно, по людям тоскует? Скучно ей одной?
Наталья посмотрела в окно: мать опять рядом с Павлом Степановичем, носится с ведром для сорняков. Жгло ощущение неловкости, похоже стыда.
Помнит, наверное, как с отцом оставалась, пробормотала Наталья. Ты прости, если что не так.
Валентина Федоровна вытерла руки о фартук и тихо добавила:
Не надо Павлу мешать, дел у него и так невпроворот…
Наталья решила поговорить с мамой вечером, на веранде под вишней.
Мама, у тебя всё нормально? Не скучно с нами?
Что ты, дочка, хорошо у вас, и воздух другой, и Павел Степанович душевный, отвечала мама. Глаза у нее были немного обиженные, будто бы правда Наталья чего-то не понимает.
Мам, только ты с ним не часто мешайся. Пусть работает в покое. Валентина Федоровна вон звать тебя хотела в огород дико цветов насадим, варенье сварим.
Любовь Ивановна кивнула, но в тот же день нарядилась в новую голубую блузку, с коротким рукавом и пуговками, слишком обтягивающую. На завтраке Валентина Федоровна удивлённо подняла брови, но замечания не сделала. Павел Степанович ничего не заметил.
Всё чаще Наталья ловила маму за тем, как она украдкой приглаживает волосы возле сарая, улыбается при виде старого чайника в руках свёкра. А потом… потом еще сильнее.
Середина второй недели выдалась особенно странной. Мама начала краситься. Румяна, тушь, губы. Как на городской бал, а не на огород. Платья всё открытее, шали с плеч спадали. Валентина Федоровна всё чаще звала её к себе «помоги банки закатать», «полей смородину». Мама соглашалась, но глаза держала на двери мастерской.
В один вечер Наталья слышала, как мать шепчет с Павлом Степановичем за сараем:
А у вас никогда не было ощущения, что чего-то не хватает в жизни?
Мне, Любовь Ивановна, уже под семьдесят впечатлений за жизнь хватило, отвечал тот просто.
Всё равно должна ж быть какая-то новизна, разговор по душам…
У меня жена сорок лет под боком, сдержанно отозвался он. Нам хватает общения.
В голосе проступала холодная стена.
Хлопнула дверь кухни. Наталья чуть не уронила тарелку. Хватило бы хоть разъяснить но как поговорить с матерью, не добив, не обидев?
Прошел день, потом другой. Мама стала реже выходить к Павлу, больше времени проводила с хозяйкой за компотом и смородиной. Но Наталью не отпускало чувство, что всё это передышка.
Тут и день рождения у Валентины Федоровны. Приехали соседи: стол ломится, первач по кругу. Все нарядные, весёлые.
Любовь Ивановна вышла последней: на ней яркое зеленое платье, помада цветущая, румяна как будто купальский обряд. На каблуках по раздолбанной земле!
Валентина Федоровна остекленела, даже Андрей, муж Натальи, закашлялся от неожиданности. Маму посадили, и она целый вечер не выпускала свёкра из виду. Как тот вилку возьмёт у неё взгляд живёт на его ладони, как улыбнётся щёки её полыхают.
Когда начались тосты, Любовь Ивановна медленно встала, высокий бокал в руке дрожал. Она долго смотрела на Валентину Федоровну:
Валентина Федоровна, с праздником Бережёте вы своего мужа, Павла Степановича настоящий хозяин и человек. Это счастье… видеть такого рядом.
Молчание разлилось по столу. Только голуби за окном спорили, кому крошки. Валентина Федоровна ставила бокал с таким стуком, что даже ложки зазвенели.
Потом мама пошла следом за Павлом Степановичем, когда тот ушёл в мастерскую. Незаметно, будто тень. Но Валентина Федоровна не промедлила: быстро поднялась из-за стола и твёрдо сказала:
Любовь Ивановна, помогите-ка мне, смородина, кажется, стынет!
Маме не оставалось ничего, как вернуться. Но обида клокотала в голосе.
После ужина Наталья подошла к матери поговорить наконец всерьёз. Они стояли в полумраке перед маминым окном.
Мам, ну зачем ты так? Зачем эти румяна, эти платья? Ты же взрослая, ты же видишь…
Наташа, мне просто хочется хоть капельку почувствовать себя живой, нужной. Не прислугой, не тенью, а женщиной, еле слышно прошептала мать. Впервые в жизни Наталья увидела, как сильно её мать боится остаться одна, не замеченной, вычеркнутой из жизни.
Это не выход, мам, Наталья обняла её.
Наутро мама собрала вещи, вышла тихой, неприметной. Валентина Федоровна даже не простилась лишь кивнула из окна. Павел Степанович сидел в мастерской. На сердце у Натальи было тяжело. Она знала: теперь возвращаться на дачу будет совсем другое неуютное, холодное.
После этого лета их семья стала другой. Мама и дальше жила в пустом киевском доме, всё меньше звонила, в ответах на вопросы пустота, зашторенная и тусклая. Наталья видела, как одиночество пошло трещинами по её матерям, и как создавалась невыносимая дистанция. Иногда они встречались в театре, в парке. Иногда Наталья просто приходила варила борщ, укрывала мать пледом.
Прошла осень, закапали лужи ноября, в декабре задули метели.
И теперь, думая о том июле, Наталья уже не осуждала мать. Не стыдилась, а скорее боялась одного: что когда-то пройдут ещё годы, свяжутся дни в долгую осеннюю паузу и она сама будет сидеть у окна и красить щёки румянами, чтобы хоть себе напомнить: «Я живая, я есть».
В этом была и горечь, и правда старости. Когда вокруг молчит мир, прошлое растворяется, а в настоящем ждёшь хотя бы взгляда, признания, слова. Хоть минуту быть нужной. Хоть минуту быть замеченной.
Мамины румяна так и остались на белых платочках, на оторванных страницах календаря, в запахе затхлой помады и в печали дочери.
Так и живём не рубя с плеча, жалея, прощая, но не забывая.
