Мы мчались по киевским мокрым улицам в бежевом “Сенсе” над капотом дрожал октябрь, по стеклу скатывались полосы дождя, а я невероятная: вся в белом платье, вуаль колется в ухо, губы еще со следами маминых коралловых помад. Артем вдруг тормознул на светофоре и повернулся ко мне с лицом, будто сейчас на исповедь поведет.
Ты уверена? спросил, и глаза у него такие, будто обсуждаем наступление коммунизма, а не нашу с ним судьбу.
Я даже выдохнуть нормально не успела зеленый зажегся, и Артем, не дожидаясь ответа, дал по газам. Вопрос его, тяжелый и липкий, остался висеть между нами: как запах “Красной Москвы” у тети Зоси; как его вчерашний монолог о том, что «все наладится»; как мои полгода невысказанных мыслей.
Тем, начала я.
Давай потом, отмахнулся он, вцепившись в руль. Сейчас не время, гости ждут, мама уже названивала, тетя Люда из Мариуполя прилетела праздник!
Тетя Люда эхом повторила я, глядя в окно.
На заднем сиденье моя мама, вся в шали, молчит с видом сфинкса такого, знаете, который уже все про всех понял, но выдавать ничего не будет, пока её не допытаешь.
До ресторана оставалось минут семь пути.
Я смотрела, как пролетают мимо киевские липы, как бабушка в пальто борется с дождевиком и коляской, и думала: она счастлива. Или несчастлива. Или вообще не думает ни о чем, кроме “успей бы к Бессарабке, пока не раскупили помидоры”.
Ресторан “Золотой Куліш”, к моему удивлению, встретил нас архетипичным ансамблем: раздутыми шарами, криками «Ой, молоді!», тетей Людой, которая уже одолела половину зала с объятиями.
Нарешті! захлопала она по плечам. А то ми вже закуски без вас начали!
Вопрос снова захлебнулся в шуме, шампанском, хлебе-соли “на щастя”, и мамином выдохе, будто она сдала зачет.
*
В “Куліші” столы гудели, анекдоты и тосты буквально плавали в воздухе. За одним концом стола бурлила Артёмина родня, бойкая и хлебосольная. За другим наша: скромная, чуть удивленная этим хороводом голосов. Посередине שלנו нейтральная территория: мои друзья из университета, его коллеги со стройки.
Диана, моя подруга (теперь уже Діанка чисто украинская), подмигнула мне: “Ну шо, потом расскажешь?” Я кивнула, мол, не сейчас.
Артем был на высшем уровне: улыбался, подыгрывал, целовался по заказу (по команде «гірко!»), поднимал тост за каждого встречного. И он был, черт возьми, хороший добрый, хозяйственный, веселый. Вот тут и затаилась вся беда.
Марічко, подсела ко мне его мама, Олена Петрівна, ты ж ничого не ела! Не бійся, це не страшно, що ты трохи бліда, у нас всі так на весіллі до довгого життя!
Я выдавила улыбку.
Дякую, Олено Петрівно.
Просто Олена, ми ж тепер родичі.
С этой её искренней простотой я чуть не расплакалась. Она реально ни при чем, Артем ни при чем, вообще никто ни в чем не виноват и вот это хуже всего.
Дякую, Олено, за все.
Отошла она к тете Люде смеяться, наливать, кидать взгляды на молодых.
Через пять минут Діанка появилась у меня за спиной:
До вбиральні, зі мною. Без права отказа.
*
В туалете запах освежителя усиливал ложное ощущение роскоши плитка под мрамор, зеркало в золотом багете. В отражении я увидела себя: фата как у императрицы, тушь немного поплыла, помада исчезла как пятнадцать тысяч гривен в первый рабочий день.
Ну, давай, махнула головой Діанка.
Он спросил на светофоре, выдохнула я. “Ты уверена?”
И шо ты?
А зеленый зажегся…
Дианка здесь работала консультантом по первым реакциям: сунула тюбик помады темной, новой, вообще не мой цвет, но я размазала, потому что хоть какое-то действие.
Он сомневается, сказала я.
Та це ти сумніваєшся! отрезала Діанка. З весни еще. Я ж усе бачу, Марічко.
В зале протекал “Черемшини” или ещё что-то слезливое. Я того и слова не могла связать только честно прошептала:
Я не знаю, чего я хочу.
Діанка кивнула просто, без советов.
Ми ще поговоримо. Ти обіцяй.
Обіцяю.
И мы пошли обратно в зал как раз вовремя для следующего тоста.
*
Артём танцевал, как у нас принято больше стирал ногами пол, чем кружился. Но держал меня за талию крепко, улыбался. Со стороны смотрелось почти идеально. Почти.
Мари, шепнул он у самого уха, извини за вопрос на светофоре. Не время было.
А когда было бы время?
Может раньше. Или никогда.
Я уставилась на него. Щетина, колючие глаза, и видно в тридцать два уже не мальчик.
Артем, зачем ты спросил?
А потому что ты, Марійко, уже месяца три смотришь не на меня, а сквозь. Устала? Работа, клопоты?
ТАК, устала… хотела отмахнуться, но он перебил:
Я не тримаю. Вот что хотел сказать. Если тебе не со мной це твій выбор, я зрозумію.
Музыка стихла. Вокруг хлопали, кто-то уже напрашивался на “Ой, гірко!” снова. А мы стояли посреди зала.
Пойдем покурим, предложил он.
*
На веранде мы вышли под киевскую осень. Артем закурил, я только держала в руках его пиджак вроде согревает.
Расскажи про Максима, вдруг сказал он.
Я аж подпрыгнула. Про Максима! Сотрудник редакции, мы ничего не делили, кроме сплиттера и блокнотов, но мысль о нем иногда всплывала как о Львове, где ни разу не был, но уверен: понравилось бы.
Между нами нічого нема, сказала я.
Я відав, выдохнул Артем. Справа ж не у ньому. В тебе.
Я не знаю, что хочу, призналась.
Знаешь, я три года назад влюбился в совсем другую Марічку. Ты бегала, мечтала, писала… Киев, книжка, командировка, надеялась в Москву перебраться.
То були мрії…
Мрії це добре.
Я смотрела в ночь. Где-то во дворе замерзла рыжая собака, ждет хозяина.
Мне страшно, сказала я.
Я знаю, сказал он. И потому спросил.
Я попыталась пошутить:
Сорок человек в зале…
А точнее, сорок два, тетя Люда еще племянника провела, усмехнулся он.
Зачем ты всегда такой правильный? Говоришь только что надо…
А ти б легше злилась, якби я був не такий?
Он затушил сигарету.
Я тебя люблю, Марічко, сказал просто. И потому спрашиваю. Не потому что хочу потерять а чтобы ты не была нещаслива.
Я не нещаслива.
Только и не счастлива.
Пауза.
Так нельзя спрашивать в день свадьбы, сказала я.
А когда? Через год, через десять?
И тут кто-то рассмеялся за дверью, сдвинув груз с плеч.
Идем назад, предложила я. Холодно уже.
*
Мама перехватила меня в проходе между залами.
Мари, иди сюда.
Мама, потом можно?
Нет, сейчас. Я же вижу твоё лицо… и берет меня за руку, а у неё ладони рабочие, теплые.
Она выдала свой монолог про свадьбу с папой: не знала, чего хотела, казалось, что потом придёт понимание. Пришло «что-то другое». С прожитыми годами уважения понятно, много, но иногда чувствовала: живу словно не свою жизнь.
Всі кажуть, що Артем хороший, пожаловалась я.
Хороший и твой это разные вещи, тихо ответила она. Я не против, я за тебя.
Но уже штамп в паспорте.
Паспорт это бумажка, но жизнь нельзя переписать!
Мама ушла, оставив меня думать. Как же я сюда дошла? И правильно ли это был вопрос
*
Дианка не отходила весь вечер молча подливала воды, защищала от разговоров о недвижимости, просто была рядом.
Позже Артем подсел ко мне:
Устала? Хочешь уйти? Или поговорим?
Тут?
Нет, пойдем во двор.
Во дворе слабый фонарь, лавка, и мы будто впервые одни.
Я не влюблена в Максима, призналась я.
Я и не думал. Но значит ли это, что у нас хорошо? Нет.
Я раскрылась тридцать лет, Киев, редакция, статьи про благоустройство. Жизнь нормальная, но только ночью, когда открываю документ и пишу не для работы, а “для себя”… вот тогда и оживаю.
Почему не пишешь на полном серьезе? спросил он.
Страшно.
Ты себя сама тормозишь. Я рядом, но не останавливую.
Я расплакалась, незаметно для себя.
Мы сможем попробовать разобраться если ты хочешь. А не хочешь отпущу.
Хочу попробовать. Но с условием: я пишу, и меня никто не пилит.
Я никогда не пилил.
Себя пилила.
Тогда давай честно будем разговаривать дальше, не откладывать до светофоров.
И про Москву Я попробую отправить туда свои тексты. Может, даже поеду.
Поехали вместе, согласился он. Или ты, потом я.
И я вдруг смеюсь уже по-настоящему, а он: “Я твій, офіційно”.
Мы еще немного посидели, потом зашли в зал, где всё кипело как и прежде.
*
Ты как? спросила Дианка, встретив меня на пороге.
Нормально.
Это все?
Для нас это немало. Зал, еда, горячее наконец.
И жизнь пошла дальше: кто-то рассказывал о Мариуполе, кто-то пил за «не бояться», кто-то уже на пятый круг выгуливал «Ой на горі».
*
Мы уехали к полуночи гости еще гуляли. В машине царила негромкая, счастливая тишина.
Когда ты понял, что я скисла? спросила я на очередном светофоре.
В июне, когда ехали к твоим на дачу. Было видно: ты в другом месте.
И ты молчал.
Привык, с сожалением согласился он. Плохая привычка.
Красный светофор.
Мари.
А?
Ты точно этого хочешь?
Да.
Зеленый зажегся, мы поехали.
*
Дома нас встретила наша кошка Сонька сидит на окне, ждет воплощения справедливости, упрекает глазами: “Вы где были, когда ужинать пора?”
Привет, Сонька, сказала я.
Сонька демонстративно отвернулась.
Обижается, заметил Артем, вешая пиджак.
Я сбросила туфли, наконец почувствовала себя человеком, а он пошел кипятить воду.
Чай будешь?
Конечно.
Пьем чай на крошечной кухне: его любимая кружка с гербом “Динамо”, моя с надписью «Людина-подушка». Сонька трется о ноги, мурчит.
Я рад, что мы поговорили, тихо говорит Артем. Давно хотел.
Я тоже.
Мы оба хороши, смеется с легким сарказмом.
Да уж
Я смотрела на кольцо. Уже почти свое.
Артем, а все будет нормально?
Он не сразу отвечает:
Не знаю, наконец сказал. Но мы попробуем.
Попробуем.
*
Через неделю я открыла тот документ. 18 страниц кто бы знал! Прочла, подчистила, слала бутерброды от Артема за сгущенкой. Через месяц отправила текст в журнал не в столичный, но в настоящий.
Через три недели ответили: «Давайте еще».
Я позвонила маме.
Мам, ты говорила про чужую жизнь Я свою пишу. Медленно, но пишу.
Це добре, Марічко, только и сказала она.
*
В ноябре мы поехали в Киев. Просто так. Я ноутбук, он фотоаппарат на случай вдохновения.
Бродили в дождь, пили каву, один день я провела в офисе редактора. Там, к моему удивлению, не побоялись взять тексты из Харькова.
Вечером сидели в кафе, он ел борщ, я смотрела за окно.
Тебе нравится?
Пугает, честно призналась я. Но нравится.
Это лучший рецепт, хмыкнул Артем. Когда и страшно, и хочется дальше.
Ты не жалеешь, что со мной связался?
Нет. Остальные спокойнее, но скучнее.
Я пообещала стать невыносимой когда-нибудь. Он кивнул: “Да хоть завтра”.
За окном сыпал первый снег, на тротуарах исчезал за минуту. Я открыла ноутбук, набрала первую строчку. Стерла, написал новую.
Ты не спрашиваешь, что я пишу?
Когда захочешь сама покажешь.
Я улыбнулась. Может, вот так и выглядит счастье? Чашка борща, мимо проходящий Киев, и кто-то родной напротив. Просто “не бояться” и посмотреть куда выведет следующая строчка.
И я написала еще одну.