Ненужная вещь
Екатерина Павловна Сергеевна крутилась у зеркала, мельком примеряя на себя то одно платье, то другое. Синее оно уже пережило три весны, в талии ещё ничего, но Артём убеждал, что это «слишком по-провинциальному». Чёрное приглядывалось худо, чуть тянуло по спине, и застёжка вредничала. В итоге Катя смирилась с синим, расчесала волосы и привычно заплела их в косу ну не носить же веник, в самом деле.
Из ванной вывалился Артём в белоснежной рубашке и с галстуком. Глянул на Катю в отражении и так нахмурился, будто догадался, что суп солёный. Медленно так как тучка назревает над чистым небом.
Ты в этом собралась? пробурчал он.
В чём это? не обернулась она, косу выравнивала.
Ну, в этом голубом.
А что не так-то?
Он направился к шкафу, шуршал манжетами, не торопясь.
Катя, там же нормальные люди будут. Дирекция, партнеры из Киева, Центр города, ресторан не из дешёвых. Ты же понимаешь не «Огонёк» на шашлычках.
Понимаю, говорит она спокойно. Я ведь не в халате.
В норме… выдал он слово, как будто имел в виду не комплимент, а юмор ниже ватерлинии. У тебя вообще есть хоть что-нибудь приличное?
Катя развела руками, коса болталась семенящая. Она повернулась к мужу. За одиннадцать лет она видела Артёма во всех версиях: уставший, весёлый, злой, жалкий. Но вот с этим выражением брезгливой оценки только с лета. Примерно с того самого июньского бонуса из отдела продаж «Инфотека», той самой суммы, что они в шутку называли «кучкой гривен».
Я нормально одета, заявила она.
Ты выглядишь как… он махнул рукой, не досказав. Ладно.
Нет, скажи. Коль начал.
Он отвернулся. В глазах мелькнуло что-то теперь Катя знала это выражение, то самое холодное, скользкое, будто ты товар на полке.
Жена сельского учителя, бросил он. Эта косица твоя, платье в деревенском стиле, туфли…
Туфли новые!
Кать, тяжко вздохнул он, как делают, когда объясняют ребенку простую дробь десятый раз. Я теперь на другом уровне. Коллеги приходят с жёнами из категории сам видишь. Следят за собой, говорят обо всём, кроме супов и новостей подъезда.
Комната погрузилась в тишину только снизу автомобили гудят и трамвай где-то далёко сигналит.
Катя тяжело отложила расчёску.
Это ты мне говоришь, Артём, да?
Я лишь правду тебе озвучиваю. Ты всегда честности просила.
Ну, честно, так честно.
Она замолчала, вернулась к зеркалу, скинула синее прямо тут, молча повесила. Достаёт чёрное, застёгивается (жмёт, зараза). Обулась, схватила клатч тот самый, который Ирина подарила на день рождения.
Готова, кивнула она.
Артём посмотрел. Чёрное село лучше, ну да, но промолчал: телефон был важнее.
В машине тишина, только город мимо проносится фонарями. Октябрь, вечереет быстро. Катя смотрела наружу, думала: рука об руку, а между ними пустота, что никаким километром не измеришь.
Познакомились в общаге третий курс, она в педе на художника, он в политехе на управленца. Жили в одном блоке, ловились на кухне. Картошку жарила она, чай гонял он, соль стребовал. Так и покатилось. Потом учебник попросит, то «дайте тарелку», то «у вас потеплее». Через полгода ясно стало уйдёт кто-нибудь? Да куда там.
Пятнадцать лет пронеслось. Двенадцать как супруги. Всё это время о расстояниях не думалось. А сейчас только об этом.
Ресторан в центре Киева, всё чинно: залы, нарядные официанты, скатерти поглаженные, цветы настоящие. Жёны коллег будто бы едва узнаваемы: за год будто не те стали. Или Катя изменилась?
Артём отловил своих, расцеловался, заулыбался по-деловому дома он не так улыбается. Широко, с ямочкой, как будто сейчас сделку века заключает. Катя задержалась на краю компании.
К ней подошла Марина супруга бухгалтера Василия. Они раньше отлично трындели на кухне.
О, Катя! Как сто лет не виделись! обняла, духами обласкала.
Привет, Марина. Ты отлично выглядишь.
Ты что, ноги отваливаются день по базару! А ты как держишься?
Да всё хорошо.
Они перебросились ещё парой фраз, Марина посвятила в дела дочери, Катя слушала полуотстранённо. Артём сверлил зал взглядом: оценивает ли его супруга, не осрамит ли императорской рожей? Катя отвернулась.
Вечер волочился: речи, тосты, шум. Артём в конце стола, веселится, шутит лучше всех, как будто родился под микрофоном. Катя всегда уважала его умение держаться с публикой, даже немножко гордилась.
Домой ехали немые, Катя тихо сняла туфли и пошла пить воду.
Артём аккуратно вывесил пиджак, следом зашёл.
Ну как? спрашивает якобы невзначай.
Чего как?
Вечер. Всё нормально?
Да.
Постоял сзади.
Слушай, у Климовой платье было новое. И у Арзамасцевой. Видела?
Нет, Артём, я не смотрела на платья.
Просто они следят за собой, заметно.
Катя повернулась. Глядела долго, устало как на бюрократическую справку, которую целый день перекладывают из ящика в ящик.
Я слышала, как ты сегодня за столом рассказывал про ремонт. Про то, как сами делали.
Артём пожал плечами:
И что?
«Сами», Артём. Кто в ванной плитку ложил? Кто обои клеил? Кто три выходных провёл на коленях с затиркой?
Промолчал.
Преувеличиваешь, мямлит.
Я только факты.
Катя…
Спокойной ночи, Артём.
Она ушла к себе, прикрыла дверь не хлопнула, не закрыла, просто тихо. Легла, глаз не сомкнула. За окном моросил осенний дождик. Катя слушала, как на кухне Артём ещё что-то передвигает. Потом воцарилась тишина.
Плакать не хотелось. Просто думалось: когда он в последний раз спросил по-настоящему, не «на отвяжись» как у неё день прошёл? Вспомнить не смогла.
Пара тихих дней. Артём уходил с рассветом, приходил затемно. Катя готовила, чистила, гладила рубашки теперь это привычка. Домашняя её жизнь крутилась вокруг его расписания так давно, что не замечала. Всё по графику: завтрак к семи, ужин к восьми, стирка по вторникам и пятницам, уборка по средам. В магаз по четвергам, угождала: гречка, курочка, кефир. Про таблетки не забывала, ставила к чашке, к врачу записывала сам бы и не вспомнил.
Это никогда не было суровой необходимостью просто была вот такая Катя: любит, пока может. А когда не может, продолжает по инерции и не заметишь, где одно сменилось другим.
Корпоратив состоялся в пятницу. А ровно через неделю всё повторилось.
Артём пришёл домой раньше около шести. Катя услышала, как ботинки распластались не туда, куда надо. Он на кухню зашёл, а там она с борщом.
Кать, помни: в субботу к Волошиным едем на дачу.
Волошин новый приятель, вроде бизнесмен, встретились на форуме.
Окей, пожала плечами Катя.
Только, тут он приободрился, можешь что-нибудь с причёской сделать? Не косу эту! Маша у Волошиных молоденькая, дамы будут приличные. Может, в салон.
Так я три недели назад была.
Потому и пора снова.
Катя мешала борщ. Медленно. Потом ещё медленнее.
Артём, сказала она, а помнишь, как мы ехали на перекладных в Черкассы? Мне был двадцать один, я в джинсах и кроссовках, с этой же косой. Ты тогда и руки не отпускал.
Он молчал.
Ты хочешь, чтобы я стала другой.
Я хочу, чтобы соответствовала. Это нормально. Жизнь изменилась.
Изменилась, повторила она.
Поставила кастрюлю, вытерла руки.
Тебе стыдно со мной появляться, сказала она тихо.
Ой, только не начинай…
Я не начинаю. Я заканчиваю делать вид, что всё ок.
Он пошёл к холодильнику, открыл и хряпнул воды прямо из бутылки свеженькая привычка.
Это у тебя тоска, потому что дома сидишь.
Я и в магазин хожу и к Ирине, и…
Катя, повернулся с тем самым снисхождением, что она терпеть не могла, ты хорошая хозяйка, но немного… не догоняешь. Мне нужен человек, с которым не стыдно выйти.
Вот оно, «стыдно». Слово это прокатилось по кафелю звонко, как монеточка по полу.
В горле у Кати встал какой-то замок внутри. Не слёзы, что-то другое: как будто перевернулась невидимая защёлка.
Поняла, только и сказала она. Вышла.
В ту ночь Катя слушала, как муж спит спокойно, будто и не говорил ничего. И думала о том самом «стыдно», пыталась примерить. Она, Екатерина Павловна Сергеевна, тридцать шесть, расписать подъезд может так, что бабушки из соседнего дома будут водить экскурсии. Вырастила лимон на окне. Могла вытащить Артёма из температуры ночью. Сидела рядом, гладила ладонью, меняла компрессы. Помогла отредактировать первую презентацию по ночам. Пуговицу в любимой рубашке пришила. Всё это никто не спросил. Но стыдно теперь ей.
Встала, чтоб не разбудить. Сделала себе чаю и написала Ирине: «Не спишь?» конечно, в час ночи та не ответила.
Открыла смартфон, стала листать фотки. Нашла давние, с общаги: они вдвоём на кухне, едят из одной тарелки, смеются. У неё коса; у него свитер с дырой, который она потом заштопала.
Утро в субботу пришло обычное. Артём был бодр, будто вчера ничего не было: он умеет забывать разговоры, как вкладки в браузере. Катя молча подала яичницу.
Отличный завтрак, похвалил муж, глядя в телефон.
Она убрала посуду, зашла в спальню. Открыла шкаф долго смотрела. Достала дорожную сумку, синие носки, толстовку, старую Катькину кофту, томик Цветаевой, блокнот с карандашами, флакон духов, зарядку. Потом в кухонный ящик её карта, что копила по мелочи.
Я выйду, сказала она.
Ага, не оторвавшись от экрана.
На улице уже октябрь по-настоящему. Как будто Полесье дует. До автобусной станции двадцать минут. Купила билет до Черкасс. Через три часа автобус, потом через Каменку, еще час с хвостиком. С детства дорога знакома каждое лето у бабушки. После смерти бабушки дом остался раз в пару лет наведывалась, пол taxes, засовы закрывала. Артём со скуки там за стенку лез однажды и больше не ездил.
Заказав чай в кафешке при станции, набрала Ирину:
Катя, ты чего с утра? встревожилась та.
Я еду в Черкассы. К бабушке.
Катя, бабушки нет.
Да, но дом есть. Там можно пожить.
Пауза.
Мы поругались? спросила осторожно Ира.
Нет. Просто Артём сказал, что ему стыдно рядом со мной ходить.
Ира чётко вдохнула в трубку.
Приехать?
Нет, мне надо одной подумать. Там тише.
Потом купила билет, села у окна: из старого автобуса пахнет дорогой, обивкой и чуть бензином. Телефон завибрировал: Артём. Смотрела на экран, пока погас. Написала: «Уехала в Черкассы. Не ищи. Нужно время». Новый звонок выключила звук.
Автобус тронулся. Лес, поля, деревни за окном. Катя смотрела: не страшно. Даже немного легче. Как будто кто-то невидимый отошёл.
Дождик, всё так же осенний, мелкий. В голове крутились слова бабушки Нади: «Катя, руки у тебя золотые, не пропадёшь. Главное ничего не бояться».
Когда доехала до Каменки, уже стемнело. Лавка на автостанции скрипучая. Старый телевизор новости, женщина напротив. Достала блокнот, машинально зарисовала: окно, сцену, прохожую. Не делала эскизов года три.
В Черкассах вышла в девять вечера. Дорога по грязи, дом куда крепче подъезда. Берёза выросла выше знакомого крыльца.
Ключ. Катя всегда держала его при себе, Артём спрашивал зачем: «Привязка к прошлому». Она отмахивалась.
Дом открывался туго разбух древесина от сырости. Свет включился, значит, коммуналку платит автосписанием. Пыль на всём, как снег после метели. Бабушкин шкаф, рукомойник, клеёнка в мелкий ситчик всё на своих местах.
Катя прошла по всем комнатам. Одеяло на кровати, как раньше. Встряхнула пыль в пляске. Катя чихнула и вдруг рассмеялась. Вот так и начнём.
Ночь прошла впервые за много времени как у младенца, под одеялом, в доме без мыслей.
А в Киеве Артём вышагивал по квартире не понимая, что делать. Сначала верил, вернётся к вечеру, потом к ночи. Звонил три раза. Прочёл сообщение: «Нужно время». Именно «время» его бесило. Слово ни о чём, а звучит как приговор.
Разогрел борщ, поел, посидел в тишине, лёг не спал. Дом будто съёжился. Чего-то не хватало не шума, нет, а присутствия. Словно выключили фоновую радиомузыку.
Утром сам сварил кофе. Перестарался густой. Яйца варить поставил забыл, взорвались. Поел кое-как. Рубашки в шкафу ещё остались.
Через неделю понял: накопилась посуда, потом пакеты, газеты, пыль. Рубашки кончились, пришлось освоить машинку. Гладить не получилось перекосил плечо на первой.
Про таблетки вспомнил, когда голова разболелась. Оказалось рецепт, у Кати был; еле записался к врачу.
Впервые встретил Вику на деловой встрече у Волошина той дачи, куда они не поехали. Вика энергичная, быстрая, строгий костюм, уверенная. Тот типаж, на который Артём стал равняться: стильные, самоуверенные, говорят строго по делу.
Разговорились. Вика сразу заметила: «Связи ваши интересны». Обменялись телефонами по делу.
Дома было тихо. Встречались пару раз: кофе, театр. Артём почувствовал облегчение: будто с ним кто-то интересуется всерьёз.
Тем временем у Кати в Черкассах были свои заботы. Первые три дня уборка грандиозная. Нашла старую швабру, воду с уксусом на окна, выбивала ковры, отмывала рукомойник. Печку топила со второго раза, потом дом стал тёплым, как объятия.
Соседка Мария Петровна, под семьдесят, принесла молока, хлеба. Катя проглотила слёзы:
Ты надолго?
Не знаю.
Сама поймёшь, когда возвращаться.
В сундуке нашлись гуашь и кисти подарок себе на прошлых каникулах. Краски по большей части высохли несколько баночек ещё были живы.
Катя нарисовала кусочек берёзы, воробья на заборе пальцы вспомнили быстро.
Пошла в местный хозяйственный за акрилом, там продавщица Зоя подсказала латексную краску для дерева.
Принесла и расписала ставни: цветы, птицы. Работала в куртке, руки стынут, щёки пылают но как же приятно.
Скоро попросили соседи расписать ворота, потом дощечки для кухни, кроватку младенца из соседней деревни. По сарафанному радио дошли и до городских.
Катя не брала за это много ей самой и так хватало. Но тут звонит Ирина:
В интернете такие вещи нарасхват! У тебя талант, сама знаешь.
Знаю, Катя усмехнулась.
Артём что, знал?
Видел. Но не смотрел.
В городе Артём с Викой слишком долго не задержался. Понял: её внимание строго деловое. Его связи, его корпоративные возможности всё прозрачно. Волошин намекнул: «Практичная она, тебе проще без иллюзий».
Дом опустел окончательно: мусор, пыль, вода не сливается, одежды гора немытая. Со временем даже этот хаос начал казаться привычным. Катя так всё-таки делала, оказывается, не «само собой».
На работе спад. Ключевому клиенту забыл позвонить, ошибся в отчёте. Соловьёв прикрыл вовремя.
В доме хуже и хуже. Еда закончилась, есть заказал суши, ел из коробки.
На телефон Катя отвечала лаконично. На вопрос: «Ставни починила?» написала: «Расписала». Артём не сразу понял.
В декабре наткнулся на её шарф. Серый, пуховый. Держал в руках, почти вжал в нос: пахнет Катей. Положил на подоконник, потом в ящик, потом снова на подоконник. Шарф как шарф а руки дрожат.
Позвонил матери.
Мама, я думаю, стоит поехать.
Давно пора, отрезала мать. Не гарантирую, что простит. Но попытаться должен.
Взял три дня в офисе, собрался. В субботу выехал утром, трасса в сторону Черкасс, поля пустые, небо шапкой. На въезде замедлился перед знаком указатель облупился.
Дорога вела на север.
Дом Катин изменился сразу заметил расписные ставни, всё как музей какой-то. Следом вышла Катя: тулуп, валенки, в руке кружка. Волосы под платком, в глазах покой.
Доехал? сухо спросила.
Доехал.
Заходи.
Он принёс чай, мандарины, краски для дерева боялся ошибиться, но Катя неожиданно улыбнулась: «Нужны, охра заканчивается».
Дом тёплый, уютный, на окнах герань. Кухня с запахом дров и красок, работы как на выставке.
Всё сама? спросил.
Сама, Катя не гордилась, констатировала.
Как живёшь?
Хорошо.
Не холодно?
Научилась топить.
Чайник на плите, две кружки. Всё по-простому. Сели друг напротив друга.
Катя, начал он.
Слушаю.
Я помню то слово «стыдно». И не знаю, как так вышло. Наверное, возомнил, будто всё сам. Ты фон.
Так и было, спокойно ответила.
Это было неправдой, сказал он. Ты не просто рядом была. Ты ключ от всего этого.
Я ведь только жить хотела, вздохнула она. Чтобы меня замечали, как я тебя раньше замечала.
Долго сидели молча. Потом Катя спросила:
Хочешь, чтобы вернулась?
Да.
Я решение ещё не приняла, понимаешь?
Понимаю.
Мне здесь хорошо. Я не хочу возвращаться, будто ничего не было.
Я не прошу «вот так». Я прошу поговорить. Не за ответом приехал, а за возможностью понять.
Катя посмотрела внимательно, потом спросила, не голоден ли он. Поставила разогреть суп. Он наблюдал за её руками эти руки помнил всегда, они были его настоящим домом.
Расписные ставни красивые, сказал он тихо.
Катя замерла на секунду.
Спасибо.
За окном сумерки. В доме тепло от печки, пахнет супом. Андрей ел, молчал но молчание это уже не резало, в нём появилось место для чего-то нового. Ответа никто не знал. Но Катя пригласила его завтракать. Это и был первый шаг.
Под звёздами Андрей стоял во дворе с Катей. Снег скрипел, небо искрилось так, что казалось другой Вселенной попал. Катя ушла в дом, Андрей остался у сарая, заглянул на небо, вдохнул мороз. Думы стекались в одно: может, весь смысл замечать человека рядом, а не рисовать себе его новую версию?
В доме за занавеской загорелся свет.
