Деревенская…
Мария Кузнецова всегда жила в селе старшая дочь в большой семье, где хлопоты плелись сквозь годы, как травы у дома. Крупная уродилась девка: плечи будто для воза, рост к осине вровень. Как во сне ведь зерно прорастает, и у детей вокруг неё имена пухлых прозвищ, будто в дыму топящейся бани, называли её и Гусыней, и Мишкой. Но никто толком не мог к ней пристать Мария, как во сне, будто берёзка против ветра, умела дать отпор.
Время стало ватой, и с ним взрослели мальчишки, с кем гоняла в картофельных зарослях, и они уже не смели поддразнивать Марию. Она, как чугунный котёл надёжна, справедлива. За любого обиженного, пусть будет это котёнок или соседский пацан, вступалась так, будто время расплывалось в неведомую даль.
Старшей в семье достаётся горстка родительского тепла, а взамен ведро забот. Мария гладила младших на ночь, забывая свои мечты, но при этом и училась хорошо, и с девчонками успевала на речку сбегать, ловить сны по лугам. Первая нежность матери чудесная сонная карта: Марии было шестнадцать, когда младший брат Сашка, заболев, заплакал так, что казалось всё поле голосом захлестнул. Только на руках у Марии он заснул, словно переплыв через волны.
Ты у меня золото, дочка, прошептала Алевтина, мать, утирая ладонью сны с волос Марии. Дай бог тебе счастья…
Мамочка, иди поспи, я Сашку на руках покачаю, тихо ответила Мария. Бедненький, измучился, и ты уже в сене валишься. Поспи хоть немного.
Тебе ведь завтра в школу, тихо ответила мать. Экзамены на носу…
Не беспокойся, мам, Мария улыбнулась во сне, я за всех переживу, уроки эти давно в голове. Твои силы теперь нужнее!
Хорошая выросла, не углядела я… покачала головой мать, словно бы видела дочь сквозь мутное стекло.
Мама, не вини себя, твёрдо прошептала Мария, я всегда чувствовала твою любовь. Да, старшая больше дел, больше воли. Вам с отцом лишь важно было, чтобы я малышей забрала гулять. Гулять с ними и свобода моя была.
Не тяготили они тебя? Верочка с Лёшкой?
Нет, мамочка, мягко засмеялась Мария. Верка спорила за коляску, а Лёшка игрушки приносил, чтобы малышей занять. Друзья мои всегда помогали.
Ты у меня настоящая… сказала Алевтина, но заснуть не смогла. Молча смотрела, как дочь укачивает Сашку, как будто вся любовь мира вместилась в одну схему.
С того куцого утра зашла речь о будущем. Оказалось, тётя Зинаида сестра матери предложила Марии пожить у неё в Днепре, если поступит в университет. Судьбы сестёр разошлись, как тропинки по разливу: Алевтина рано вышла замуж, вся в поле, в детях. Зина же уехала учиться, стала экономистом, городской, одинокой, но с теплом к племяннице.
Мария любила навещать тётю: походы по заколдованным паркам Киева, сладкий чай в кафешках, как будто в грёзе оказываешься не собой. Теперь тётя пообещала приютить Марию на время учёбы.
Ну что, доченька… вздохнула мама, пора тебе, да и самой о жизни подумать. Светлая у тебя головушка, поступай и живи не как я, а как хочешь сама…
Мария вскоре сдала экзамены и, будто по щелчку, оказалась студенткой. В Киеве сосновый лес метро, улицы метаются серыми ветрами. Подруги появились; называли её Машей, и даже городские ребята охотно выходили на её простоту и смех.
Из села Марии слали ветром посылки: колбаска домашняя, яйцо шумит в кармане, пирожки пахнут травой. Тётя Зина качала головой: Маша, куда столько мы вдвоём едим, а не армия!
Но Машины сумки ждали в общежитии: гуляющие ребята, как во сне, устраивали пиры, и город обретал вкус топлёного молока и щей.
Девчата обзаводились парнями. Маша как будто бы одна, но не страдала; чувствовала к себе внимание, словно крошечки хлеба на скатерти. На четвёртом курсе она встретила Артёма…
Знакомство было, как вспыхнувший спичкой сон: на вечеринку она пришла с двумя сумками угощения, по пути встретились с Димой, щуплым добряком из их группы.
А сможешь унести эти тяжести, Димка? засмеялась Маша.
Да я друга позову, вместе донесём, подмигнул Дима.
Так она встретила Артёма высокий, ухоженный, улыбка будто нарисована во сне над взрослыми лицами. Он одевался ярко, любил волосы взбивать, а Маша выбирала простое, чтобы не сковывало движение.
И стал Артём появляться чаще, притягивая к себе городских девчонок и, кажется, тоже тянулся к Марии. Но сближаться не спешил. Разговоры его с Димой как тени вдоль коридора, догнать невозможно.
Маша хорошая, да жаловался Артём, но слишком деревенская. И фигура не городская, чем тут гордиться: девка богатырь!
Да разве в этом дело? сердился Дима. Она лучше всех этих ваших городских.
Она кремень, не все поймут, вздыхал Артём.
Время растекалось, как масло: вот и поцеловались они, но не афишировали отношений. Мария хотела бы познакомить Артёма с тётей, но ничего не форсировала, внутренне жила надеждой, что он сам решится.
Артём был удивлён: ни с одной девушкой не чувствовал он такой силы притяжения простота, смех, умеет разговаривать с живыми и с тенями. Вспоминая тот случай, когда из-за проделок его младшего брата Серёжи пришлось ехать домой, Мария настояла поехать вместе. Уже в квартире Мария разрулила ссорящихся подростков, урегулировала конфликт с соседями так легко, как будто готовила вечерний чай.
Тогда впервые Артём увидел: не в ресторанах счастье, а когда женщина может согреть дом даже дыханием луны. Но пока его душа, свёрнутая клубком, боялась показать Марии свою тень стыдился ли своей любви или селянской прямоты девушки, не мог понять.
И шло так: она работала, заводила друзей, Артём уживался с её жизнью, но как будто сторонился его тянуло и отталкивало одновременно. Сомнения прыгали в голове, как сны в прожилках зеркала а вдруг не та, не свой круг?
Тётя Зина настаивала: Маша, оставайся, квартира твоя, работай, живи! Я тебя как дочь люблю…
Маше же хотелось чего-то большего, чем покой она ждала решимости от Артёма, понимала: счастье не в четырёх стенах наследства, а в ощущении плеча.
В один дождливый вечер, в кафе на Оболони, Артём наконец признался ей в любви, пообещал быть рядом.
В ту же ночь, когда, уставшая, Маша возвращалась домой, раздался звонок: тётя Зина попала в больницу оторвало тромб. Как будто беззвучный трактор проехал по душе: похороны, ритуалы всё как в тумане, только Артём не отпускал её руки.
Маша унаследовала квартиру, начала новую жизнь. Артём остался жить с ней поддержка, любовь, забота. Постепенно жизнь налаживалась, и казалось, что вот оно счастье, но внутри у Артёма появлялась пустота.
Да, Маша варила борщи, готовила котлеты, скупала продукты на рынке, в ресторане заказывала пельмени и винегрет, игнорируя модные салаты. Артём чувствовал, как-то сужается его мир, словно стены становятся всё плотнее.
Вскоре от скуки и тоски он понял: любит Машу, но душит её земная простота. Хотелось ему обратно в ночные кварталы Киева, под кофе на дорогой Печерской, с худенькой девчонкой, что тихо смеётся, пока играет музыка.
Однажды Маша случайно подслушала его разговор с Димой скупой, но откровенный.
Ты счастливчик, друг, убеждал его Дима. У тебя настоящая женщина!
А мне хочется глоток города, лёгкости, чтобы борщ не всюду… Я стыжусь её. Как выросла огромная, всё село на лице…
Маша собрала вещи Артёма, выставила за дверь. Он умолял, рвался, плакал, но она знала нет больше сил терпеть это призрачное унижение.
Она рыдала до утра, а потом ярость отступила перед усталостью. Взялась за ремонт, ушла в работу, уехала на месяц в родное село: трава перешёптывалась, река смотрела своими серыми глазами.
Когда Маша вернулась, у подъезда стоял Артём с цветами, слезами и словами любви. Но для неё всё уже было сном спокойно прошла мимо, сердце наконец отпустило.
Вскоре появился Михаил надёжный, с тихим голосом, как ветер с Днепра. Они начали жить вместе, и семья их, как во сне, завела свой дом.
А Артём ещё долго возвращался к Машиным снам, тоскуя о женщине, которой уже никогда нельзя было вернуть.
