Выбери мать или меня
Сегодня пишу этот дневник поздно ночью, потому что снова не могу уснуть. Вечер начался совершенно обычно. Я, Мария Сергеевна Ковалева, лежала в постели в нашей калужской квартире, читала книжку. Сергей, мой муж, был на своём месте в гостиной, что-то смотрел на ноутбуке кажется, опять свой экономический канал, где вечерами кто-то негромко рассуждает о рынках и перспективах.
Вдруг, в половине одиннадцатого, зазвонил телефон. Незнакомый номер с кодом Калуги, с родных краёв.
Алло, сказала я и почувствовала, как внутри уже тревожно заныло.
Это Антонина Васильевна, соседка ваша по улице, услышала я голос. Живу напротив, вы меня, может, и не помните. Тут такое дело… Татьяна Петровна, ваша мама, сегодня утром упала. Заглянула к ней вечером она на полу лежит, толком говорить не может, лицо перетянуто с одной стороны…
Я уже поднималась, искала на ощупь тапочки.
Она сейчас где?
Час назад увезли скорой, в нашу калужскую больницу. Сказали похоже, инсульт. Я долго в телефоне номер ваш искала…
Спасибо, Антонина Васильевна. Спасибо вам огромное.
Когда положила трубку, долго стояла посреди комнаты с телефоном в руках. Потом пошла к Сергею.
Он сидел в любимом кресле, в хорошем халате, с бокалом минералки в руке, такой ухоженный, спокойный, уверенный. Пятьдесят пять лет, с аккуратными сединой в волосах идеальный образ мужчины, устроившегося в жизни.
Серёж, маме плохо. Инсульт. В больницу увезли.
Он повернулся, убавил звук, посмотрел на меня вопросительно.
Когда?
Сегодня. Она одна была дома весь день после падения…
Он поставил бокал на стол.
И что теперь?
Я смотрю на него. Словно на чужого.
Завтра утром поеду. Я не могу не поехать.
Езжай, я не держу.
Серёжа, мне надо серьёзно поговорить. Маме семьдесят девять. Если это правда инсульт, она не сможет жить одна. Надо решать.
Он снова прибавил звук на пульте, не глядя на меня.
Маш, мы столько раз уже обсуждали. Ну правда, обсуждали. Самой же неудобно будет. Не надо впутываться в это.
Это маме неудобно. Что неудобного собрать вещи и перевезти её к нам на какое-то время? У нас четыре комнаты. Пусть живёт с нами, ремонт можно отложить.
Ремонт уже не отложить, договорились с бригадой на март, деньги уже внёс. Тут тебе не деревня, Маша. Не могу жить в атмосфере больницы.
Она не чужая, это моя мама. Я не могу её бросить.
Мне чужая, если честно. Мы виделись всего пару раз за всё это время, и ни тепла, ни общения. Я не готов менять всю свою жизнь ради этого.
И это спокойное «я не держу» ничего не стоящее разрешение, сказанное слишком легко.
Я пошла в спальню, легла, смотрела до ночи в потолок.
Утром я села на поезд до Калуги одна.
Местная больница встретила меня запахом хлорки и облезлой синей краской. Мама лежала в палате, у окна, с перекошенной стороной лица, едва шевелит рукой. Я взяла её ладонь. Такую холодную и лёгкую, что сердце сдавилось.
Мама. Я тут, не волнуйся.
Мама пыталась говорить, но слова путались. Я гладила её по руке, шептала «Я рядом. Всё будет хорошо.»
Доктор, пожилая женщина в белом халате, изложила всё кратко: ишемический инсульт, нарушена речь, правая сторона парализована. Полное восстановление маловероятно, как получится никто не скажет. Уход, логопед, гимнастика минимум полгода.
Я весь день была в палате, кормила её с ложечки жидкой кашей, рассказывала ей всякую чепуху о погоде, о том, что новая весна на носу. Слов она не могла сказать, но слушала, ясно, внимательно.
Вечером позвонила Сергею.
Как там? спрашивает.
Плохо. Она не сможет одна. Вот так, Серёж, я остаюсь здесь. Не знаю на сколько буду, сколько потребуется.
Молчание.
Ты же работаешь?
Переговорю с начальством, переведут на частичку, бухгалтерию и издалека можно делать.
Ты про сиделку говорила.
Сиделка это чужой человек, мама ждёт меня.
Ладно, равнодушно сказал он. Если надо звони.
Вот так легко отпустил. В этот момент внутри что-то сменилось местами. Как будто земля под ногами мягче стала.
Я сняла пальто, свернулась на топчанчике в пустой кухне маминого дома. За окном тихая Калуга, никакой особой жизни, и всё же родная.
Первые дни одна длинная непрерывная рутина. Училась всё делать сама: переворачивать маму, делать гимнастику, кормить по кусочкам, утешать. Мама страдала: учитель математики всю жизнь, теперь не может слово подобрать. Но боролась, старалась.
Через месяц маму перевели домой. Сашка, сосед со двора, занёс её на руках, я плакала, когда увидела её в родной кровати, такой беспомощной.
Начался новый этап. Всё повторялось таблетки по расписанию, подъемы по ночам, гимнастика, занятия с логопедом. Работа когда как выходило, денег стало меньше. Сергей изредка переводил по карте десять-пятнадцать тысяч, не спрашивал ничего.
Однажды в ноябре, снег только пошёл, я чинила крыльцо, руки замёрзли. Ко мне подошёл сосед по дому, Михаил, плотный, бородатый, добрый человек лет пятидесяти.
Вот не так держишь гвоздь, дай забью как надо, а то вырвет, и забил за пять минут ступеньку.
Спасибо, Миша. Неловко беспокоить.
Он отмахнулся да что за беспокойство, мы люди здесь друг другу помогаем. Мать твою уважаю, отец твой для меня в детстве как наставник был.
В декабре в доме случилась беда: печь задымила на весь дом. Испугалась страшно. Пришла к Михаилу просить помочь. Он не тянул носом, пришёл с инструментом, за полчаса устранил засор, объяснил что к чему, отказался от денег.
Маша, чайку хотите? спросила я с робостью.
Почему нет, если не прогоните, улыбается.
Пили чай с печеньем. Мать спала. Вечер был долгий, тёплый. Я смотрела на его мозолистые руки, слушала житейские истории.
После этого он часто помогал: то забор поправит, то дров подвезёт, то лекарства донесёт. Каждый раз по-соседски, ничего не беря «Так принято, чего тут».
В январе приезжала Ольга, моя давняя подруга из Москвы. Привезла сладкого, посидела на кухне, попросила: Маша, нельзя же так ухаживаешь, а где твоя жизнь? Бери сиделку, сдавай мать, не горюй
Я так устала оправдываться, что просто шепнула: Оль, мама у меня одна. Кто, если не я?
Сергей звонил всё реже: интересовался ремонтом, ужинами с коллегами, моими делами почти не задавался. Со временем разговоры стали вялыми, короткими. Я чувствовала, как отдаляемся. Он жил уже другой жизнью, и я тоже.
Соседки, старушки Антонина Васильевна частенько приносила то варенье, то морковку, просто оставляла у двери. Зинаида Фёдоровна иногда сидела с мамой, когда нужно было в аптеку съездить. Не жалели, просто помогали, как у нас в деревне принято.
Однажды, когда в доме впервые стало по-настоящему тепло, мама смогла сама встать и пройти на кухню, взяла меня за руку и с трудом сказала: Дочка, я счастлива, что ты рядом.
В феврале позвонила Ольга снова: Маша, ради себя подумай. Тридцать лет с Сергеем, он тебя не держит, ты не держишь его. Может, пора решить что-то?
Я долго смотрела в окно, где снег лежал на старой изгороди. В соседнем дворе Миша складывал дрова неспешно, надёжно, как всегда.
В этот вечер я позвонила Сергею:
Серёж, мы будем разводиться.
Он молчал, потом спокойно сказал:
Всё понял. Это из-за матери или из-за меня?
Из-за того, что я не могу иначе.
Договорились, и всё. Без сцен, без упрёков.
Развод шёл быстро, квартиру он оставил себе, выплатил триста тысяч рублей хватило на ремонт крыши, замену проводки. Миша с друзьями помог перестелить дом, работать вместе оказалось легко. Я чувствовала себя частью чего-то своего, настоящего, впервые за много лет.
Весной мама ходила уже сама, пусть с палочкой. Светлана Викторовна, наш логопед, радовалась каждому шагу «Такая сила воли!». Мама снова, пусть не совсем, научилась разговаривать.
Летом в саду зацвела яблоня. Мы с Михаилом пили чай вечерами на старой скамейке у дома смотрели, как солнце садится за старые крыши. Говорили мало, больше молчали. Он однажды сказал: Ты теперь дома, Маша. Это важно.
Я подумала: да, я действительно дома.
Однажды мама сказала мне: Михаил тебе хороший друг. Береги его.
В июле неожиданно позвонил Сергей, спросил:
Как ты? Как мама?
Хорошо. Живём, потихоньку.
Я тогда поступил, может, слишком жестко…
Я только молча кивнула в трубку: Может быть.
Ты счастлива там?
Я посмотрела в окно: мама сидит в кресле, читает книгу, на дворе зелёная трава, воздух пахнет малиной и свежим деревом.
Не знаю, как назвать но мне хорошо.
Понял, тихо сказал он.
Когда отключила телефон, поняла даже слова «прощай» не нужны.
Вечера у нас теперь простые. Я ставлю чайник, прихожу на кухню с кружками. Михаил приносит малину, мама зовёт нас за стол, смеётся своим новым, не до конца выпрямленным лицом.
Я сижу, пью чай, слушаю их. Свет уходит за крыши, тени становятся длинными, а во дворе пахнет августовским вечером. Нет других слов, которые важны. Я знаю теперь я выбрала свою жизнь. И выбираю её заново каждый новый день.
Завтра опять буду выбирать.
