Мне 68 лет, и сегодня мой сын влепил мне пощёчину. Всё из-за того, что я вежливо попросил его супругу не дымить в моей родной квартире не люблю, знаете ли, когда табаком пахнет. В ответ услышал: мол, старый, воняешь, рот прикрой. Его жена только усмехнулась: дескать, пора давно деду его угол показать. Очки разлетелись вдребезги, пока я с пола осколки собирал, трясущимися руками вдруг понял одну простую истину. Пятнадцать лет я сглатывал унижения, уговаривая себя, что так, мол, семейная жизнь выглядит. Пятнадцать лет и всё молчал и терпел.
Пятнадцать лет мой сын даже не догадывался, в чьей квартире живёт, кем для него его «старик» был на самом деле. Но спустя четверть часа после той оплеухи я сделал один звонок и всё переменилось. «Старый и беспомощный» вот кем я был у него в мыслях. Как же он ошибался!
Давайте вернёмся к началу этого погожего, по-русски нудного, ноябрьского дня. На кухне пахло борщом и котлетами Николай Иванович, то бишь я, с утра готовил, как, собственно, и делал последние полтора десятка лет. У раковины посуду мыл, украдкой глядел в окно мокрый асфальт, ветер носит последние листья, бурчит где-то про скорую зиму. Вода горячая, почти как сауна, но руки у меня старческие пусть прогреются.
И тут за спиной щелчок зажигалки. По комнате тут же пошёл едкий дым. Обретаю зрение а Марина за столом развалилась, нога на ногу, и курит, лениво сбрасывая пепел прямо в мою чашку с чаем. Всегда ведь с каким-то ледяным равнодушием ко мне относилась: будто я не человек, а допотопный сервант в углу, которому давно пора в утиль. Сердце сжалось астма, с тех пор как Людмила, царствие ей небесное, умерла, и мучает меня. Врачиха говорит это у меня тоска завелась в лёгких и выходить не хочет. Я достал ингалятор и мягко, без претензий, попросил: «Мариночка, доченька, ты бы на балкончик вышла покурить? Мне дышать тяжело» Она даже не повела бровью вдохнула глубже и, с презрением: «Тоже мне, хозяин. Сам выйди, если мешаю!»
Собрался было сказать, что квартира эта моя уже много лет официально, но привычка затыкать рот сработала молча вернулся к раковине, стараясь не закашляться. Тут как раз сын мой Андрюша заходит моё единственное сокровище, менеджер среднего звена, вечно в стрессе и с утра раздражён. Услышал мою просьбу и всё, словно выключатель: лицо скукожилось, голос злой: «Опять ноешь? Она тут хозяйка, пускай курит, где хочет!»
Я рот открыл объяснить хотел, что мне реально плохо, а он вдруг срывается и лупит меня по лицу. Я отлетаю, как мешок картошки, к раковине; очки мои в дребезги. Боль жгучая, но ещё сильнее обида. Марина хохотнула: «Давно надо было по рукам!» А Андрей стоит, тяжело дышит ни стыда, ни раскаяния; только злость и какая-то жалкая попытка себя оправдать: «Вставай, циркача не строй».
Я медленно поднялся, коленки тряслись, и стал собирать стекляшки. Марина затушила бычок в моей же чашке, схватила мужа под руку: «Пошли, Андрюш, пусть дед убирает польза хоть какая-то». Спокойно вышли, оставили меня одного. Что-то внутри меня хрустнуло, встало на место и вдруг всё, как на ладони: пятнадцать лет терпел, унижал себя, оправдывал их А настоящей семьи-то и не было!
Зашёл я в свою комнатушку бывшую кладовую, теперь просто угол, кровать да старый шкаф. На тумбочке фотография Людмилы. Сел, приключения сегодняшнего дня прокрутил: синяк, враньё соседям И тут в голове вспыхнуло как от водки в мороз: идея! Потянулся к пиджаку, что на вешалке под халатами висит а в кармане за столько лет нетронутая кожаная телефонная книжка.
Меж пожелтевших записей номер под буквой «В». Единственный номер, который не успел стереть, да и рука не поднялась. Номер Виктора некогда партнёра, почти брата, который был со мной тогда, когда я ещё был Человеком, а не просто «старым папой». Ни разу не решился позвонить за все эти годы, хотя тысячу раз собирался.
Я, чуть ли не ползя по стенке, доковылял до телефона в прихожей аппарат древний, как Люблинская линия метро, но ещё работает. Набрал номер. Две гудка и слышу голос глухой, но сразу с теплом: «Коля? Это ты! Да ты что, спустя столько лет Что стряслось?» Глотаю ком: «Вить, нужна помощь!» Три секунды паузы: «Сиди где есть. Через час заеду. Не смей никуда уходить!»
Положил трубку а у самого по щеке слеза течёт. Давненько, чтоб вы знали, я не плакал. Даже на похоронах Людмилы только внутри всё замёрзло. А тут прорвало.
Ровно через час звонок в дверь. Сын думает опять соседка ругаться пришла, а на пороге стоит Виктор. Высокий, штабелями заправляет костюмы, на висках седина конкретная, а взгляд такой, что коммунальщик из ЖЭКа бы присмирел. Позади двое молодых, в деловых куртках.
«Вам кого?» пытается нашкодить Андрей, напуская на себя суровый вид.
«Привет, Андрей», спокойно Виктор. Я к Николаю Ивановичу. Давайте-ка, пропустите».
Он идёт прямо к моей комнатушке, не спрашивая дозволения. Марина нарисовалась с суровым взглядом. А Виктор уже ко мне заворачивает, видит синяк, морщится, но молчит. Челюсть сжата, будто в банки с огурцами крышки закатывает.
«Собирайся, Коля. Поехали. Тут тебе больше делать нечего!»
Андрей, ошарашенный, влетает: «Вы кто вообще такой? Это мой отец, и он никуда не пойдёт!»
Виктор скользит по нему взглядом: «Отец? А ты, Андрюша, уверен, что знаешь, кто твой отец?»
В комнате звенящая тишина. Марина, чуть слышно, делает шажок назад. Я смотрю на сына не глазами обиженного старика, а спокойно как начальник цеха после зарплатной накрутки.
«Ты прав, Витя, говорю. Хватит тайн. Пора вскрывать карты».
Дальше как в фильме. Я подваливаю к шкафу, достаю пыльный портфель с антресоли. Открываю там бумажки, договоры, старые фотографии.
«Пятнадцать лет назад, говорю я, я продал свою долю в бизнесе. Мы с Витей империи строили: автосалоны, участки, недвижка Я ушёл, думал буду с внучатами нянчиться, тебе помогать».
Делаешь паузу для драмы, а сам перед сыном раскладываешь банковские выписки суммы в гривнах таковы, что у Андрея глаза становятся, как блюдца под борщ.
«Да, все эти годы Виктор исправно пересылал мне процент я копил, Андрюша, думал потом тебе квартиру подарю и старт в жизни обеспечу. А сегодня понял: ошибался. Для вас я старый пень, обуза. А я ведь отец был».
Марина, побледнев, кидается спасать ситуацию: «Да что вы такое говорите, просто Андрей вспылил, папочка!»
Я её жестко оборвал: «Хватит лицемерить. Вы сами много раз пытались поставить меня на место вот теперь своё место сами и займёте!»
Виктор молча достаёт мобильник: «Оформим сейчас же, Коля. Квартира городу, а ты все накопления забираешь себе. Хватит жить в роли коврика у двери!»
Андрей стоит как вкопанный у него в голове явно идёт переоценка ценностей: деньги, квартира, его уверенное положение всё мимо.
«Папа ну, прости» выдавливает он, но видно ему страшнее за будущее без квартиры, чем за ай-ай-ай перед отцом.
«Не нужно называть меня папой», сухо отвечаю. «После всего этого Я ухожу. Возможно, даже впервые по-настоящему».
Собрал чемоданчик, Виктор мне молча помог. Когда мы с ним прошли по коридору, Марина пыталась вставить реплику её мягко отодвинули.
На пороге Виктор бросил: «У вас есть месяц, чтобы съехать. Юристы у меня серьёзные, всё под контролем!»
Дверь за нами закрылась. В подъезде пахло только освежителем дома остались запахи дыма и разбитых надежд.
В машине я ехал и смотрел на родные улицы. Виктор молчал, потом, как ни в чём не бывало, пробормотал: «Дурной ты, Коля, что раньше не позвонил. Сколько времени потерял».
Я вздохнул: «Зато теперь раздышался, будто заново. Спасибо, дружище, что вытащил меня из этого болота».
Через месяц Андрей с Мариной покинули квартиру она ушла в собственность города, а я открыл фонд помощи старикам, пострадавшим в семье. Купил небольшую дачу, пью там чай с Виктором, вспоминая молодость, рыбалку и прежнее достоинство. Сын иногда пишет кается, зовёт назад. Я читаю и убираю письма в ящик. Возможно, когда-нибудь я прощу. Но забыть тот взгляд и тот удар никогда. Всё-таки семейные ценности в России понятие тонкое: вовремя послать иногда добрее, чем терпеть до бесконечности.
