КОЛДУНЬЯ
Девушка, семнадцати, может, восемнадцати лет, ссутулившись и тесно прижав к груди руки, переминалась на месте возле крохотной избы где-то на окраине Одессы. Дыхание ее, теплое и прерывистое, клубилось в холодном воздухе, согревая онемевшие пальцы. Она весь вечер тревожно косилась по сторонам: вокруг тьма, ни одного фонаря, крест-накрест, словно заклятие, стояли избы в ночной черноте. Что-то лаяло вдалеке, где-то стонал невидимый пес под старыми вязами, сами деревья вздыхали и скрипели, угрожая лечь под ураганный ветер. Страх заползал в душу, густой, липкий, будто варенье из черной бузины.
Заходи уж, раз пришла! тоненько произнесла старушка, невысокая и жилистая, стоявшая прямо на пороге избушки. Как будто выпрыгнула из воздуха, ну где она только скрывалась? Будущее знать пришла?.. Да еще парня приворожить хочешь, качает седой головой так, что пряди с шорохом шевелятся. Ох, ребеночка еще ждешь… Рано тебе, Лизонька, рано…
А вы… это как узнали? голос Лизы сорвался на высокую ноту, она с трудом проглотила комок в облупленном горле.
Старуха усмехнулась кривой улыбкой, кивнула ей проходи, мол. «Мне не знать, зачем вы, дуры такие, ко мне ночью тащитесь… Кубышки с приворотами, боже ж мой; не молодость, а голая наивность…»
Дров принеси охапку, что у ворот лежит, стара я, спина не слушается… И ноги об отрях об порог, подает распоряжения старушка, а Лиза всё молча исполняет.
Внутри изба оказалась больше, чем казалась снаружи как во сне. В сенях стены, будто соты, все увешаны травами: душица, зверобой, полынь, чабрец, мята. Запах густой, резкий, сладкий и горчащий сразу потянул Лизу на чих, она зажала рот ладонью.
Ну, рассказывай, чего ты хочешь, дочка, бабка тяжко опустилась на лавку.
Приворот хочу… Лиза опустила взгляд, ресницы затрепетали. Он бросил меня. К Светке ушел… расплакалась вдруг.
Ну, ну, плаксивая ты моя… Травы-то зря не растрачивай, пробормотала старая, складывая сушеные травки в ладонь. Как телок за коровой бегает, вот так и твой к тебе прильнет. Будет пятки твои облизывать. Только и знай: будет ревновать тебя до чертиков никому ж не даст подойти, везде за тобой ходить станет. Забудешь про учебу из дому выпускать не станет… А рожаешь каждые два года, детишки все как на подбор славные будут. Знала об этом?
Глаза Лизы забегали, но кивнула она поспешно.
Потом бить тебя начнет… Обиды в сердце прожигает присуха эта. С каждым днем будет злее и кулаки пустит, и пить начнет, и в карты все пропивать станет… Знала?
Лиза замолчала, еле держалась за ручку двери, пальцы дрожали, как листья под ливнем.
А счастье твое тогда мимо пройдет… Муж твой настоящий. А то бы на руках тебя носил… Ну что, колдовать будем? потирает руки старушка.
Подождите, а счастье? Какое оно было у меня?
Высокий, крепкий, плечистый мужичок, душой чистый, характером крепок. Да не судилось тебе, почитай… Начнем?
Дайте подумать…
Чего тут думать! ворчит, словно ежовник в заварнике. Раз пришла, значит, уж решилась, что к бабке по ночам бегать.
Нет, бабушка, я пойду. Потом, может, вернусь…
Дверь хлопнула так резко, что травы встрепенулись на стенах. Старуха улыбнулась в темноту молодость, ах, молодость! Да кто бы мозги вправил хоть раз… снова стучат да что ж такое…
Иди, раз пришла снова! Надумала-таки?
Нет… извините… а… ребенок? Родители ведь не позволят, не простят…
Ох, что не позволят! старый глаз, цепкий, пробежался по пальто из киевского бутика и по модным сапожкам. Любят они тебя, Лизонька ты только кивни… Заботятся, холят, лелеют. И дитя твоё так же полюбят. Наругают, может, вслух, а потом приголубят, чай, не первый раз на свете такое.
А ребенок какой будет? Лиза прижала ладонь к животу, снова глаза опустила.
Самый хороший на свете, самый красивый и смышленый! Твоя радость.
А учеба? Как теперь, что делать?
Этот год-то доучишь, потом в академ возьмешь год перерыв…
Академ… тихо выдохнула Лиза.
Ну вот… Придет твое время. Жди. Всё будет… Ступай с миром.
Спасибо, правда, бабушка! Колдунья вы! Лиза крикнула, хлопнула дверью, исчезла во мраке.
Бог с тобой, перекрестила дверь старуха своей жилистой рукой.
* * * *
«Колдунья! Ха-ха… Ну надо же…» улыбалась в бороду баба Груня, подсыпая в чайник листочки мяты и чабреца. «Колдунья… да чудаки вы, ребятушки, сами не поймете, что вам надо! Всё себе придумали: колдовство, снадобья… Сердце разбито бегут к бабке. А ребенок? Для каждой матери ее дитё лучше всех на свете, хоть тысячей гривен оценивай… Доучится, замуж выйдет, радости хлебнет всё как у людей!»
Горьковатый, сильный чай согрел старые груди. «Колдунья…» сквозь смешок думала баба Груня, «ах, головы у вас дурные… Придумали, сами поверили. А травы? Любой может собрать, заварить и выпить: для здоровья да для сна, а не для приворота…»А всё же кто знает? Может, где-то в грамотно завязанных узелках, в полынных снах, в осторожных, ласковых словах прячется крохотная крупинка чуда, которой и хватит: утешить страждущую, одернуть легкомысленную, мягко подтолкнуть к жизни смелой не по разнарядке, а по веленью сердца. Самой решать и ошибаться, самой начинать заново.
За окнами рассвет медленно сдвигал тьму, светлел прошлогодний снег, и ветер под стеной утихал. А по оттаявшей дороге, слегка шаркая усталыми ногами, Лиза шла навстречу новому дню. С каждой осторожной мыслью, с каждым коротким выдохом становилось легче дышать. Где-то там, впереди, и страх, и радость, и нелегкая, зато живая, настоящая её судьба.