В тот вечер, друг мой, ночь была хуже не придумать. Ветер воет, снег валит, окна чуть не выламывает. Света нет, а я дома одна, старые фотографии разбираю и слышу вдруг легкий, будто бы неуверенный стук в дверь. Будто птица больная трепыхается.
Я аж вздрогнула. Думала, кто ж это такую пургу осмелился? Накинула платок на плечи, потопала к двери, отодвинула засов, пытаюсь открыть, а ветром сразу чуть не сносит.
Стоит у порога ну прямо призрак. Человека так и не назовёшь. Пальто тонюсенькое, не по нашему холоду, на ногах старые, стёртые до дыр сапожки. Лицо синее всё, губы ниточкой, а глаза, будто угли, жутко сверкают.
Катька… шепчет, голос срывается, хрипит. Пусти, прошу… ради Господа…
Я всматриваюсь и у меня земля из-под ног уходит. Господи, да это же Оля! Ольга Трофимова дочь Веры Николаевны, нашей старой школьной учительницы, которой пятнадцать лет в районе не было. Улетела ещё в двухтысячных, юная, красивая коса до пояса, пареньки штабелями падали. Всё твердило: «Не буду я в деревне гнить, уйду в город, человеком стану!»
Вот тебе и стала… Стоит передо мной, дрожит, зубы клацают. От той красоты осталось только взгляд и тот мутный, замученный.
Я её в тепло сразу затащила, к печке посадила. Сапоги еле сняла к ногам примёрзли. Пальцы окоченелые, кожа потрескалась, вся в трещинах. Не руки столичной барышни, не городские…
Ты ж откуда взялась? Где носило столько, Оля? Вера Николаевна тебя ждёт, глаза проглядела…
На слово мама Ольга прямо вздрогнула, голову втянула в плечи.
Катька… лепечет, слёзы по грязным щекам ручьями. Не простит она меня… Выгонит… Я ведь… не просто так уехала тогда…
Замолкла. Я ей горячий чай, в руки а держать не может, проливает.
Говори, строго сказала я, что наделала?
Я у мамы деньги украла, тихо выдавила. Всё, что с папой копили… На чёрный день, на ремонт… Забрала всем и сбежала. Записку оставила: Верну в сто раз больше, когда богатой стану.
Повисла в медпункте гробовая тишина. Только ходики тик-так.
Ох, Оля, покачала я головой. Догадывались, конечно. Вера Николаевна молчала как партизан.
Всё истратила, Катька, всхлипывает она, на коленях у меня повисла. Бизнес сгорел, муж ушёл, квартиру забрали за долги, коллекторы преследуют, угрожают… Я бежала, думала здесь отсидеться, спрятаться… Теперь страшно… Как я маме в глаза посмотрю? Я же воровка! Жизнь сломала ей! Лучше бы замёрзла в лесу…
Я глажу её по коротким, жёстким волосам, седина пробивается, а ей только тридцать пять. Жалко её, дурашка, но маму ещё жальче.
Вставай, говорю. Хватит плакаться. Мать есть мать. Вера Николаевна у нас кремень, но сердце живое у неё. Пошли. Не дело по чужим людям мотаться, когда родной дом рядом.
Вышли в ночь. Ветер сшибает, снег по лицу, Оля за меня держится, ноги волочит. Страх её держит крепче холода.
Доходим до дома Веры Николаевны. Окна светятся, тепло. Дом старый, ладный, резные наличники отец Ольги делал, земля ему пухом. Забор покосился, снег на крыльце некому убирать.
У калитки Оля встала.
Не могу… Кать, не могу… Давай я уйду.
Перестань! рассердилась я. Домой пошли!
Я громко постучала.
Открыла быстро Вера Николаевна. Всегда собранная, строгая. Математику преподавала, порядок превыше всего. На пенсии давно, вся высохла, маленькая, но спину держит, будто доска.
Увидела нас. Сначала на меня, потом на Олю.
Я затаила дыхание. Думаю, сейчас как начнёт… и имеет право! Пятнадцать лет ни звонка, ни письма, деньги унесла, маму одну оставила.
А Вера Николаевна стоит, смотрит. Лицо каменное, ни морщинки, только рука у двери побелела.
Оля голову отвела, ждёт приговора.
Здравствуй, дочь, вдруг тихо сказала Вера Николаевна. Чего на пороге стоишь? Заходите, а то всю избу выстудите.
Отошла.
Вошли мы. В доме чистота, ни соринки. Половички, вышивка, скатерть белая, угол с иконами, лампадка горит. Пахнет яблоками сушёными и воском.
Я краем глаза вижу: не богато живёт. Занавески потертые, чуть прозрачные, пальто старое, валенки сто раз штопанные. В серванте пусто ни сладкого, только сухари.
Садимся за стол. Вера Николаевна достала лучшие чашки, разлила чай, подала сухари.
Ешьте, говорит. Пирогов не испекла, простите.
Оля чашку двумя руками держит, не греет.
Мама… я… у меня в Питере фирма теперь, муж хороший… Я вот мимо, заехала на часок…
Сразу видно врет. Какие муж и бизнес, когда сама еле стоит?!
Вера Николаевна напротив сидит руки сухие, узловатые. Кивает.
Хорошо, говорит, что бизнес, что муж. Рада я.
Ни слова упрёка. Ни намёка на деньги.
Я посидела у них до вечера. Чай пили, о погоде болтали, про соседей. А между ними тягостно, можно воздух резать. Вижу Вера Николаевна каждым словом дочери наслаждается, как драгоценностью. Оля всё рассказывает небылицы, но глаз не поднимает.
Мне пора было идти.
Ну, говорю, я пошла. Кот дома голодный, да и печь стынет.
Оля искоса посмотрела, не хотела, чтоб я уходила. Боялась остаться наедине с матерью и своей совестью.
Я ушла. Не дело мешаться, когда родные сами должны переболеть.
Домой пришла, не могу уснуть. Ветер завывает будто Олин плач в каждой нотке слышу.
Вспоминаю как Вера Николаевна все эти пятнадцать лет жила… Вижу её на рынке, носки продаёт, лицо платком прикрыла стыдно ей, учительнице, на базаре стоять.
Вер, что ты тут делаешь? С пенсией плохо?
Нет, с ремонтом затеяла. Обои менять хочу…
И потом вижу, как она в мешках грибы сдаёт за копейки, сутками в лесу, спину не разгибает. Всё худеет, а пальто всё то же, старое…
В деревне шепчут, мол, скряга стала…
А бывает, придёт ко мне, давление мерить, а я ей: «Вер, купи себе витаминчиков, ты совсем бледная…» А она: «Ладно, Кать, крапивы попью полезнее да дешевле».
Ночью всё это крутилось в голове. Сердце не на месте. Чую беда.
Утром, как только рассвело, я в валенки и бегом к ним. Банку варенья прихватила повод всё-таки.
Мороз, солнце, дым из трубы значит, печь топится. Немного легче стало, но всё равно спешила.
Постучалась в дверь нет ответа. Сердце как ёкнет… Неужели Оля ушла? Или с Верой что…
Вера Николаевна! кликнула я.
Тишина…
Толкнула дверь не заперто. Вошла потихоньку, снег с валенок стряхнула, постучала в дверь из сеней.
Вера! Можно? Это я, Катя!
Тишина. Тогда сама приоткрыла дверь.
Простите, что без приглашения…
А там сидят за столом. Оля серое, опухшее лицо, видно, не спала. Вера Николаевна прямая, будто струна. На столе та самая шкатулка, старинная, росписная.
Я замерла. Дышать боюсь.
Оля на шкатулку смотрит, будто змея там.
Мама… я больше не могу… Я вчера всё врала. Нет бизнеса! Я нищая! И деньги твои, те, что взяла все ушли! Я воровка! Ты ради меня голодала…
Рухнула на колени прямо на пол, головой в мамин подол.
Прости меня ради Бога! Или убей…
Я банку в руках сжала… Сейчас Вера всё ей в лицо скажет…
А Вера Николаевна только рукой погладила дочь по голове.
Вставай, Оля, тихо говорит.
Оля ревёт, не встаёт.
Вставай! Открой шкатулку.
Оля еле поднялась, приоткрыла крышку… и ахнула. Я сама чуть варенье не уронила.
Шкатулка полна гривны, доллары, рубли, всё вперемешку. Много денег.
Мама… откуда? Ты же только на пенсии…
Вера Николаевна села, плечи опустила, будто уменьшилась.
Когда ты уехала… и деньги забрала… я на следующий день в магазин пошла и всем сказала: Оля моя в Киев поехала, бизнес делать, всю копилку ей вручила пусть пробует. И никто не знал, что их украли.
Оля застыла.
Ты не сказала?
А как могла? Как могла ладно называть тебя воровкой? Это мой позор тоже.
Встала, к окну подошла.
Я боялась, что город тебя сломает. Боялась, что вернёшься ни с чем, и что делать? Пятнадцать лет вязала носки, ягоды, грибы, картошку продавала, каждую гривну копила. Себе во всём отказывала. Копила чтобы ты могла начать сначала, если вернёшься.
Мама… ты ж ради меня…
Ради дочери, твёрдо сказала Вера Николаевна. Ждала тебя. Вот, хватает, чтобы долгам твоим конец положить. Начни заново, по-умному.
Оля смотрела на деньги, будто на пламя. Поняла, какой ценой достались они каждым недоеденным кусочком, каждым шагом в лесу, каждой бессонной ночью.
Она отодвинула шкатулку, бросилась к матери обняла крепко, заревела, но уже от любви.
Не надо денег, мама! Я всё отработаю, руками сотрусь, всё верну! Я с тобой останусь!
Вера Николаевна обняла, прижала к себе, и одна-единственная слеза покатилась по щеке.
Ну всё, доча, шептала она. Ты дома. Дома…
Я тихонько банку варенья поставила и ушла. Им свидетели не нужны. Пусть плачут слёзы душу моют.
С тех пор прошло полгода.
Оля не уехала. Долги закрыли мама настояла, сказала: нечего грязь за собой тащить. Остальные деньги Оля оставила маме. Вместе теплицы купили, рассадой занялись, Оля прыткая, видно, в отца.
Идёшь сейчас душа радуется. Дом преобразился: забор ровный, крыльцо крашеное. Оттуда пирогами пахнет с яблоками, с капустой…
Заходишь сидят вдвоём на крылечке. Вера Николаевна в новой кофточке, Оля ей волосы расчёсывает. Лица светлые, спокойные.
Увидят машут:
Катя, к нам! На пирожки!
И на душе хорошо…
Вот думаю сколько же сил в наших русских женщинах? Сколько любви, что всё переживает и любые беды покрывает? Не деньги спасли Олю. А то, что мать её ждала и не сломалась, когда сама бы уже сдалась.
Сможете ли вы так? Пятнадцать лет ждать, копить, не упрекнуть ни разу?
Берегите друг друга. Берегите своих матерей, пока живы мы дети. И всегда есть куда вернуться, даже если весь мир отвернётся.