Спустя два года после нашего развода я встретил свою бывшую жену: всё стало кристально ясно, но она лишь бросила мне горькую улыбку, прежде чем отвергнуть мою отчаянную просьбу начать всё сначала
Когда у нас родился второй ребёнок, Маргарита словно исчезла та самая женственность растаяла, как весенний лёд на Невском. Раньше она пять раз в день переодевалась, выбирая идеальную юбку для похода за хлебом или серьги для вечернего чая, но после возвращения с роддома где-то на окраине Харькова Маргарита словно забыла обо всех нарядах, кроме старого растянутого свитера и халата, висящих на ней, как флаг на ветру в студёном феврале.
В этом «великолепном» одеянии она не просто бродила по дому она существовала в нём: днём, ночью, падая спать прямо в этих тряпках, будто они приросли к телу. Стоило спросить «почему», как она бормотала что-нибудь вроде «Так удобнее ночью к детям вставать». Возможно, в этом была теневая логика, хотя прежние её мантры «Женщина должна оставаться женщиной даже в аду!» давно испарились. Маргарита словно забыла всё: и салон красоты в центре Киева, где её знали по имени, и спортзал на Дарницкой, называемый храмом, даже бюстгальтер утром она не надевала, бродила с опущенной грудью, будто в том не было никакого смысла.
Разумеется, тело пошло по тому же скользкому пути: исчезла талия, провис живот, ноги, даже шея сморщилась только тень той, прежней. Волосы? Живой хаос: то спутанный клубок, будто после хохлицкой вьюги, то небрежный пучок, из которого торчат пряди, как крики без слов. Самое больное раньше Маргарита была красавицей-царицей, сплошная десятка! Мы идём, скажем, по Потёмкинской лестнице в Одессе мужики оборачиваются, едва не падают, смотрят вслед. Это раздувало моё эго: царица моя, только для меня! А теперь от царицы осталась лишь бледная, погасшая тень.
И дом повторял её падение: комнаты тонули в поблекшем хаосе. Оставалась одна крепость кухня. Клянусь на гривну: Маргарита ведьма у плиты, за её блюда стоило молиться. Всё остальное трагедия на сцене быта.
Я пытался встряхнуть её, взывал к разуму, просил не сдавать себя на растерзание. Маргарита только криво улыбалась, что-то обещая, и ничего не менялось. Месяцы тянулись, терпение таяло смотреть на эту пародию женщины, где когда-то пылал огонь любви, стало мучительно. В одну ночь, когда гроза вертелась над крышами, я произнес: «Развод». Маргарита пыталась удержать, бормотая слова про новую жизнь, но не кричала, не падала. Осознав, что решение необратимо, она глубоко вздохнула:
Тебе решать Я думала, ты меня любишь
Я не стал спорить о любви, заполнил бумажки, и вскоре в хрустящем прохладном воздухе Львова мы получили на руки бумаги о разводе. Глава была закончена.
Я папа так себе кроме алиментов, ничего своим детям не дал. Даже встретиться с ней вновь, бывшей красавицей, казалось ножом по сердцу, зря бередить старое.
Прошло два года. В одной из сумрачных аллей Днепра я вдруг увидел немного знакомую походку плавную, будто балет на мокром асфальте. Она шла мне навстречу. Сердце застыло Маргарита! Но какая воскресшая из собственной тени, ослепительнее, чем в начале всей истории, воплощённая женственность. Высоченные каблуки, волосы уложены так, будто их дотрагивался сам маэстро, наряд, макияж, кольца, духи всё мелодично и безукоризненно. Аромат её духов ударил мне в грудь, как морской волной из юности.
Моё лицо, наверное, молчало и кричало одновременно удивление, тоска, влечение. Маргарита рассмеялась прозрачно и холодно, как лёд весной, но с победой:
Что, не узнал? Я предупреждала: поднимусь а ты не поверил!
Она позволила мне проводить её до фитнес-клуба, походя обронив пару строк о детях растут, мол, как грибы после дождя. О себе не рассказывала, слов не требовалось: её сила, блеск, новая притягательность кричали о победе громче любых речей.
Я вспомнил те тёмные дни: она, сломленная, бредёт по квартире в халате, бесконечная усталость, банальный узел на голове вместо короны. Как это бесило, как слепил мой эгоизм от обиды А ведь именно эту женщину я отверг, а вместе с ней и детей отравленный обидой и собой.
На прощание я задал несмелый вопрос могу ли набрать её? Признался, что прозрел, умолял начать заново. Она улыбнулась холодно и неколебимо, душные гривны стучали в кошельке, когда она сказала:
Ты понял всё слишком поздно. Прощай.