– Девочки, признавайтесь, кто из вас Златослава? девушка с загадочной полуулыбкой изучающе вглядывалась в нас с подругой.
Я Златослава. А что? с изумлением откликнулась я.
Лови письмо, Златослава. От Владимира, неизвестная выудила из кармана фартука измятый конверт и протянула его мне.
От Владимира? А он сам где? удивилась я.
Его перевели в пансион для взрослых. Ждал он тебя, Златослава, словно дождя после засухи. Все глаза проглядел. А письмо велел мне на грамотность вычитать, чтобы не оплошать перед тобой. Ну, мне пора, обед начинается. Я тут воспитательницей служу, с этими словами незнакомка кинула на меня долгий взгляд с упреком, качнула головой и поспешила прочь.
Однажды мы с подругой, даря лету свою свободу, заслоняясь от палящего солнца, нечаянно пробрели на территорию чужого учреждения. Нам было всего по шестнадцать, июньский воздух пах приключениями, сердца били радостно.
Я и Варвара присели на облупленную, но удобную скамейку, щекотали друг друга веселым смехом, болтали ерунду. Незаметно подошли двое юношей.
Здравствуйте, красавицы! Скучаете? Давайте познакомимся? один протянул мне ладонь, Владимир.
Я в ответ
Златослава. А это Варвара, моя подруга. А твой спутник как зовётся?
Леонтий, тихо проронил второй.
Ребята показались до смешного старомодными словно сошли с фотографий наших бабушек. Владимир деловито поджал губы:
Девчонки, а что вы такие короткие юбки носите? А у Варвары воротник невиданно низкий.
А вы глаза берегите, наши юбки вам вредны! хохотали мы с Варей.
Ох, трудно не глядеть. Мужики ведь, сами понимаете. А курите, что ли? не унимался целомудренный Владимир.
Куда ж без этого, только немножко в затяжку не умеем, смеялись мы еще громче.
И вдруг мы заметили: у них будто нити вокруг ног связаны Владимир еле переставлял ноги, Леонтий сильно прихрамывал.
Вас тут лечат? спросила я.
Да. Я на мотоцикле разбился, а Леонтий с обрыва неудачно сиганул, привычно пробормотал Владимир. Скоро нас выписывают.
Каждая их история была словно сновидение все не так, как кажется. Потом мы узнали: юноши были инвалидами с детских лет, а придуманные их “несчастья” щит от жалости. Интернат для них был и дом, и школа, и замкнутый мир, где чужих не ждали. Для них мы с Варей стали глотком ветра; свобода, о которой мечтают в тесных стенах.
Мы с Варей начали наведываться к ним еженедельно. Вначале мы жалели, потом учились у них неведомой стойкости, бесконечной доброте.
Владимир неизменно дарил мне полевые цветы, лишь что с клумбы всегда немного смятые, но с огромной душой. Леонтий приносил Варе шарик из бумаги, аккуратно сложенный, почти стесняясь дарить рукоделье собственного изваяния.
Вчетвером сидим на скамье: Владимир поглядывает на меня искоса, Леонтий только на Варю, будто мы с ним и не существуем. Варя рдеет, но, как ни странно, не может отвести взгляд от его добрых глаз.
Смеялись мы часто и беспечно, мотали летние сумерки на счётчик счастья.
Но вот незаметно подкралась дождливая московская осень. Пришёл двенадцатый класс, день за днем захлестнули дела, подготовка к экзаменам и мы позабыли о тех двух мальчиках с кривыми судьбами.
Тает, как сон, июнь, веселые школьные экзамены, последний звонок, выпускной бал. Теперь у нас будущее, наполненное мечтами.
Но однажды мы с Варей вдруг вновь оказались у знакомого пансиона. Вот скамейка, вот клумба и внутри что-то щемит: а вдруг встретятся снова?
Два часа мы ждали, но никто не пришел.
Вдруг из двери выскочила всё та же воспитательница:
Письмо тебе, Златослава, протянула конверт.
“Дорогая Златослава!
Ты мой цветочек из июльской грозы! Моя далекая звезда!
Ты ведь не заметила, как я с первого взгляда полюбил тебя. Наши короткие встречи весь мой смысл. Полгода я смотрю в окно и никого не вижу, кроме твоего отражения в росе. Мне так жаль, что ты забыла меня. Пути у нас расходятся, но благодарю, что показала настоящую любовь. Помню твой бархатный смех и глаза ваши лукавые, твои нежные ладони.
Мне плохо без тебя, Златочка. Если бы хоть разок увидеть! Хочу вздохнуть полной грудью а нечем…
Нам с Леонтием по восемнадцать. Весной переведут нас в другой пансион. Едва ли свидимся. Душа моя, кажется, разлетелась на мелкие кусочки. Надеюсь, со временем отболит и пройдет.
Прощай, незабвенная
Навеки твой Владимир”.
В конверте был еще засушенный василёк.
Мне стало ужасно стыдно, будто все вокруг окутал холодный московский туман. Я вдруг вспомнила осторожную фразу: «Мы в ответе за тех, кого приучили».
Я и не представляла себе, какие ураганы бушевали в душе простодушного Владимира. Никаких возвышенных чувств не рождалось во мне, только доброта и сострадание, да легкое кокетство, за которое теперь горько. Для него этот флирт стал пожаром, что сжег половину его сердца
Годы пронеслись, и письму суждено было пожелтеть, а васильку рассыпаться в прах. Но каждый московский рассвет напоминает мне о тех легкомысленных, тёплых встречах, о смехе и безоглядном счастье юности.
Но в этом сне остался эпилог. Варвара, тронутая историей Леонтия ведь родители отказались от него еще в младенчестве из-за его «иночёрности», а одна нога у него была с рождения куда короче другой поступила в педуниверситет. Сейчас она работает в интернате для детей с инвалидностью. Леонтий стал ее супругом, у них подрастают двое сыновей.
А Владимир, рассказывал Леонтий, жил одиноко. Лишь когда ему исполнилось около сорока, в пансион приехала его мать увидела его, заплакала и увезла к себе в глухую деревню под Вяткой. Дальше его судьба растворилась где-то в русском сумракеИногда по ночам мне снится, будто я вновь иду по залитой солнцем дорожке к тому интернату, в кармане письмо, во рту привкус мятных леденцов, а сердце легко щемит от предвкушения: сейчас мелькнёт через клумбу знакомая фигура, кто-то из ребят засмеётся, окликнет по-старому, и лето снова хлынет в душу, как дождь на иссохшую траву. Я вижу Владимир улыбается с задумчивой нежностью, в его ладони сжимается смятый василёк, а рядом Варя, смеющаяся, с косой на плече, и Леонтий держит её за руку.
И каждый раз в этом сне я медлю, не умея заговорить, будто слова слиплись в горле; и вдруг понимаю главное уже сказано. Взмах руки, озорной взгляд, смех на сквозняке этого оказалось достаточно, чтобы судьбы едва заметно изменили русло.
Просыпаясь, я смотрю в окно на новое утро, и мне кажется, будто слышу отголосок тихого прощания не горького, а благодарного. И теперь я знаю: ни одни даже случайные встречи не исчезают бесследно. Все летние ветры когда-нибудь возвращаются и, может быть, прямо сейчас кто-то, пересчитывая засушенные васильки, вспоминает обо мне с теплом.