ЖИЗНЕННАЯ ГРАМОТА “Плюшки”
Степан, ты как мог? Мы же вместе подтрунивали над этой неопрятной деревенщиной! в моём сне я кричала, не в силах унять бурю внутри.
Акулина, извини, будто бес попутал Не пойму, как оказался с «Плюшкой» в кровати, Степан теребил бороду, ругался себе под нос, затягиваясь сигаретой так, что дым клубился вокруг нас, превращаясь то в лису, то в самовар.
В наш подъезд въехала свежая семья: Егор, Валентина, их пятилетняя дочка Варя. Мне, Акулине, и Степану по тридцать лет, нашему сыну Павлуше шесть, а новосёлам по двадцать пять. Жили мы на одном этаже, стены словно дышали новыми голосами, и мы сдружились.
Валентина была потрясающей хозяйкой и многие блюда готовила, будто это было её призванием. Особенно пекла. Пироги, булочки да оладьи у неё были такие, что даже в дымчато-сказочной кухне стояли рясной гирляндой. Именно за эту пышность форм и наклонностей мы прозвали Валентину «Плюшкой». Её кухня определенно была царством на полках ряды банок с соленьями, закрутками и вареньем. Мне, городской девушке, было за ней не угнаться.
Я же считала себя красавицей и ухаживала за собой, как за фарфоровой куклой. Валентина всегда мелькала в выцветшем халате, с крохотным хвостиком на макушке. Её худощавый супруг Егор и кругленькая Варя выглядели счастливыми и сытыми. Вот и все её достижения, думала я. Но всё равно дружила с ней.
Муж Валентины, Егор, часто отправлялся в рейсы на большегрузе он дальнобойщик. Говорят, нашёл свою Валентину в каком-то затерянном селе, когда зашёл в сельмаг купить махорку. Валентина, как космический радиолокатор, тут же навела на него курс. Егор не смог укрыться.
Через девять месяцев Валентина родила ему дочку Варю. Егор перевёз их в Екатеринбург, а когда показал свежую семью своей маме, та с порога отреклась от деревенской невестки и внучки. Вот так они и оказались нашими соседями по съёмной квартире.
Степан всегда ворчал по поводу внешности Валентины:
Как можно так себя не беречь? Женщина же
Мама Степана тяжко заболела, слегла. Мы вместе ухаживали за ней, караулили по очереди у постели. Потом решили найти сиделку.
Я за дружбу совсем чуть-чуть возьму! А мне мужу подарок хочется купить лодку резиновую для рыбалки, только никому не говорить, сюрприз пусть, с сиянием в глазах отозвалась Валентина.
Валя, не корми мою свекровь бесконечно, у неё, из-за болезни, аппетита нет, попросила я «Плюшку».
Вскоре мне по работе пришлось уехать в длительную командировку в Санкт-Петербург. Раздав всем распоряжения, улетела.
Прошёл месяц, возвращаюсь. Степан уходит от взгляда, Валентина сторонится меня. Сын Павлуша встречает:
Мама, свари такую же картошку, как у тёти Вали. И котлетки её тоже вкусные…
Тётя Валя кормила тебя? спрашиваю тревожно.
Да, она Варьку привела и папу забрала, доказывал сын.
Сомнения начали бродить, как кот на чердаке. Егор в рейсе, я в Питере…
Наев вечером мужа до отвала, приглашаю его поговорить откровенно.
Степан, не отпирайся. Павлуша всё рассказал, но в душе, словно в тёплой бане, живёт надежда вдруг всё надумала понапрасну.
Да брось, Акуль, ничего не было! Попросила кран посмотреть. и не стыдно ему, даже не покраснел.
Расслабься, Стёпа! Я тебя просто прощупала. Не верю, что ты повёлся бы на Валентину, становилось легче.
Но Степан зачастил к больной матери и задерживался там подолгу. Однажды пошла проверить… Мать как ангел после причастия, одна и спокойна.
Звоню к Валентине. Она открывает, усталая и растрёпанная, а за спиной мой Степан развалился на кровати, как медведь на печке, в розовом тумане, будто всё происходящее лишь абсурдный сон.
Я молча ухожу домой. В голову не лезет: тот самый Стёпа, который Валентину называл неряхой, оказывается, наслаждается с ней запретной историей во сне-яви!
Я не ревновала его к ней. Когда Степан воротился ко мне, я презрительно махнула рукой в ванную:
Иди в баню. Намывайся хоть с хозяйственным мылом после своих «забав». Думаешь, Никите молчать стану? грозила я, а сама улыбалась в уголок воображая, как тщедушный Егор размахивает кулаками перед плечистым Степаном.
Валентина сама всё рассказала Егору. Я не знаю, как он себя повёл то ли смирился, то ли вскипел, но через неделю семейка съехала. Прощаясь, он с гордостью сообщил:
Неудивительно, что так случилось перед моей Валькой устоять невозможно, он будто выдохнул морозный дым, и тот рассыпался на снежные хлопья и глупые мысли.
Прошло лето-другое. Вижу как-то Валентину «Плюшку».
Здравствуй, Акулина! Всё ещё злишься? Зря. У нас на селе всё это пустяк! Мне не убыло, а твоему мужу радость. Не оставляй мужика надолго голодным, учила меня Валентина житейской деревенской мудрости, улыбаясь загадочно и широко.
А в руке у неё девочка с большими глазами, удивительно знакомыми мнеЯ смотрела ей вслед: легкая походка, синяя клетчатая сумка с пожелтевшими уголками, улыбка до ушей будто ничего в её жизни не меняется, кроме пары адресов и сезонов. А внутри меня вдруг рассыпалось что-то ненужное старые обиды, ревность и все городские условности, которые казались такими важными. Валентина жила просто: кормила близких, смеялась звонко и не боялась быть собой.
Я вернулась домой, накормила Павлушу своим обычным ужином, и, пока он морщился мол, не как у тёти Вали, обняла сына крепко, как учила меня мама. За окном заполошно хлопали двери на лестнице снова кто-то въезжал или уезжал. Так устроена жизнь: кто-то печёт булочки, кто-то ворчит, а кто-то учится прощать и жить дальше, отпускать соседей-пирожки и своих бултых мужей.
А через неделю мы с Павлушей поехали в деревню к бабушке. Я впервые позволила себе надеть выцветший халат, чтобы выйти на крыльцо за свежей мятой для чая, босиком, не глядя ни на кого оценивающе. Там, среди густого июньского воздуха, вдруг захотелось позвонить Валентине и поблагодарить за её простую, но крепкую науку жизни.
Видимо, у каждого своя грамота своя плюшка: кто-то будет всю жизнь взбивать сливки для торта, а кто-то чувства в душе. Главное не бояться быть живым, настоящим и вкушать не только пирожки, но и свои маленькие радости с тем же аппетитом.
Я улыбнулась самой себе, миру и, пожалуй, даже Степану. Жизнь продолжается: пахнет дрожжами, горячим молоком и свободой от пустых страхов.