Каждое утро я просыпаюсь от тихого плача маленькой Маши. Она такая крохотная, такая идеальная. Её крошечные пальчики обвивают мой, когда я беру её на руки, и мне кажется, будто мир снова становится понятным и упорядоченным.
Доброе утро, моя радость, шепчу ей, поднимая из кроватки. Ты хорошо спала?
Из кухни доносится тяжелый шаг Кирилла. Он всегда был немногословным, но с появлением Маши стал ещё более отстранённым.
Опять разговариваешь сама с собой? произносит он, стоя в дверях, и смотрит так, что мне никак не удаётся понять его.
Я не сама с собой, я разговариваю с Машей.
Он вздыхает, берет себя за голову.
Лиза, нам нужно поговорить.
Потом, отвечаю, баюкая малышку. Сначала нужно покормить её.
Я наблюдаю, как он уходит, и чувствую укол вины, ведь знаю: у Кирилла сейчас непростый период. Но Маша нуждается во мне. Она такая хрупкая, такая зависимая от моей заботы.
Днём, когда он на работе, у меня и Маши свой режим я пою ей колыбельные, купаю её осторожно, рассказываю сказки. Она внимательно слушает меня, и её ясные глазки будто всё понимают.
Твой папа обязательно полюбит тебя, рассказываю я ей, пока меняю подгузник. Ему нужно просто привыкнуть.
Вечером, когда Кирилл возвращается, я всегда нахожу повод уйти с Машей в другую комнату. Он не смотрит на неё, не спрашивает о ней. Иногда я слышу, как он плачет в ванной, но совершенно не понимаю почему.
Как-то ночью, когда Маша уже спит, я застала Кирилла на диване с фотографией в руках.
Это что? спрашиваю.
Он поднимает взгляд, и глаза у него красные.
Помнишь это?
Это снимок УЗИ, наш первый, восемь месяцев назад. Я помню тот день до мельчайших подробностей: радость, планы, как мы вместе выбирали имя.
Конечно помню, сажусь рядом. Тогда мы узнали, что будет Маша.
Кирилл закрывает глаза, по щекам начинают катиться слёзы.
Лиза… Маши нет.
О чём ты говоришь? Она же спит в своей комнате.
Нет, родная. Нет никакой детской. Нет кроватки. Нет Маши.
Я вскакиваю.
Ты в своем уме? Конечно есть! Я только что уложила её!
Бегу к спальне, Кирилл за мной. Он включает свет, когда я открываю дверь.
Комната пуста. Нет ни кроватки, ни игрушек, ни крохотной одежды, которую, как мне казалось, я стирала этим утром. Только старые коробки и мебели.
Маша… шепчу я.
Мы потеряли Машу полгода назад, Лиза, говорит Кирилл дрожащим голосом. На тридцать второй неделе. Врачи говорили, что ничего нельзя было сделать… пуповина…
Картинки вдруг всплывают в памяти, смутно и мучительно: больница, тихие аппараты, мои пустые объятия.
Но я же держу её каждый день… кормлю… она улыбается мне…
Кирилл обнимает меня, когда я падаю на колени.
Ты держишь плед, родная. Разговариваешь с ним… я видел, как ты баюкала его, меняла ему “подгузник”. Я ждал, когда ты вспомнишь, когда вернёшься ко мне.
Я смотрю на свои руки и впервые за эти месяцы чувствую, насколько они пусты. Тот вес, который я ощущала; улыбки, которые слышала исчезают как дым.
Маша… моя Маша…
Мне тоже больно, шепчет Кирилл. Очень. Но надо жить дальше. Вместе. Без неё, но вместе.
В ту ночь я плачу впервые после похорон, которых, оказывается, даже не помню. Плачу по девочке, которую так и не довелось принести домой; по мужу, который терпеливо ждал, пока я уйду в свой вымышленный мир, и надеялся, что смогу вернуться. По всем этим месяцам, которые были украдены настоящей скорби.
Но ещё я плачу от облегчения потому что теперь могу начать исцеляться.
А Кирилл рядом, ждёт меня. Как всегда ждал.