Разве можно простить такое
Каждый раз, когда на улицах Москвы вижу семью родители смеются вместе с дочкой или сыном, меня словно накрывает волна зависти.
Когда-то и в нашей семье было что-то похожее. Но потом между папой и мамой словно пробежала чёрная кошка: они превратили нашу жизнь свою и мою в сплошную тоску. Я до сих пор не могу им простить, что не развелись тогда, когда уже стало ясно нет у них друг к другу ни капли любви.
***
Точно не помню, когда начался этот морок.
Наш дом, всегда наполненный теплом, детским хохотом и запахом пирогов, постепенно превратился в холодный, угрюмый угол, где чужие люди вынужденно жили под одной крышей.
Мама перестала даже улыбаться, исподлобья смотрела в окно, готовила по кругу одни и те же щи и котлеты, а большую часть времени просто молчала. Ей было всё равно, где я, что у меня происходит, почему плачу по ночам. Не помню, чтобы когда-либо мы с ней сидели, обнявшись на кухне, душа в душу разговаривая.
Папа вообще появлялся домой, когда я уже засыпала. А если и пересекались случайно в прихожей или на кухне, он улыбался, гладил по голове, подмигивал и говорил что-то вроде:
Привет, княжна! Ну и красавица же ты у меня!
Пустяки, казалось бы, но именно эти мелочи заставляли верить: папа меня всё-таки любит.
Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы кто-то
***
В пятнадцать лет я уже ясно понимала: между родителями не любовь, а вечная война. Наш дом был не крепостью, а полем боя.
Папа изменял маме открыто, даже и не прятался. Мне казалось, ему нравилось, что мама знает, мучается, ревнует. Запах чужих духов на его пиджаке, звонки, которые он принимал, уединившись в гостиной, равнодушие в глазах, когда мама клала перед ним тарелку с ужином
Я тогда уже чувствовала себя лишней. А что уж говорить о маме?
Тихий плач ночью, впалые щеки, потухший взгляд всё в ней кричало о несчастье.
А отец только улыбался своей подлой ухмылкой, появлялся в прихожей довольный, полный сил, и обязательно провоцировал скандал, чтобы довести маму до истерики. А потом ещё делал вид, что он белый и пушистый:
Вот видишь, не я виноват, это всё она
Думаю, удивительно, что при этом он продолжал относиться ко мне тепло, называл ласково «доченькой», приносил шоколадки «Аленка», расспрашивал про школу, про оценки.
И я, наивная, хваталась за эти крохи его участия, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в море их взаимной ненависти.
А потом случилась та самая ссора.
***
Отец поздно ночью вернулся домой, навеселе, довольный собой. Увидел меня за кухонным столом, подошёл, обнял за плечи:
Ну, княжна, как дела?
Нормально, буркнула я, не поднимая глаз от книги.
А у меня-то всё прекрасно! засмеялся он вполголоса.
В этот момент мама, стоявшая у плиты, не сдержалась. Она обернулась, посмотрела отцу прямо в глаза и холодно, будто чужому, отчеканила каждое слово:
Зачем ты спрашиваешь, как у неё дела? Это ведь не твоя дочка. Ты до сих пор не понял?
Папа застыл, как изваяние. Медленно отнял руку с моего плеча. Посмотрел на меня и я прямо увидела, как у него померк взгляд Потом перевёл глаза на маму. Она отпрянула, будто ожидала удара, но папа просто молча вышел из кухни.
С того вечера я стала для отца чужой. Квартира превратилась в заброшенную коммуналку, никто ни с кем не разговаривал. Мама потом наливала мне чай и бормотала сквозь слёзы, что просто хотела сделать отцу больно, что я, конечно, его дочь Но эти слова уже не могли ничего изменить. Между нами встала стена из железобетона.
Папа больше никогда не спросил у меня, как дела. Я больше не существовала для него.
***
Как только закончила школу, убежала поступила в вуз в Петербурге, возвращалась домой только на короткие зимние и летние каникулы, чтобы лишний раз не видеть, как родители глазами ищут спасения друг от друга.
Замуж вышла рано, по первой любви, как только появилась возможность.
Чтобы не возвращаться.
На свадьбе папы не было. Мама приехала бледная, забитая, в углу сидела, никого не замечала.
Да и потом, когда у меня появились свои дети, мы так с ней и не стали по-настоящему близки.
***
Теперь, когда у меня уже взрослые сыновья и даже внучка, я чуть больше маму понимаю: страдание стало для неё образом жизни.
В этом была своя правда, наверное. Для неё страдать было значит жить. Как иначе объяснить вот это бесконечное терпение? Любовью? Нет, нет и ещё раз нет! Когда любишь разве можно так мучить другого?
И ладно себя А я-то что им сделала? Разве нельзя было просто развестись, дать друг другу шанс жить.
***
Папу я увидела только на похоронах мамы.
Он сильно изменился. Сгорбился, лицо всё в морщинах. Ни намёка на прежнюю самоуверенность и ухмылку.
Был передо мной чужой, старый и одинокий мужчина. После прощания, когда народ расходился, он подошёл:
Поговорим о будущем, прохрипел он, не глядя мне в глаза.
Жить будем, как и раньше, ответила я, избегая его взгляда, каждый сам по себе.
Он тяжело вздохнул и сказал тихо:
Мы много наделали ошибок А я хочу снова быть семьёй, видеть тебя, внуков
У меня есть семья, отрезала я. Ты как-то уже привык жить без меня и внуков, вот и дальше так живи.
И пока говорила, чётко отмечала про себя: внутри тишина. Ни боли, ни жалости.
Больше я его не видела.
***
Папы уже давно нет, а я не простила его и по сей день. Мне советуют: «Прости, он же отец». Да, отец Но ведь был и просто мужчина. Он мог уйти по-человечески и перестать портить всем жизни. Нет. Ему нужно было смаковать мамину ревность, её страдания это давало ему силы.
А я Я просто осталась несчастной заложницей их войны.
Заложницей.
И тащила этот груз через всю свою жизнь, представляя, будто это во мне что-то не так, будто я во всём виновата
Простить такое? Сложно. Забыть невозможно.
Царствия Небесного ему не желаю, и пусть земля ему будет не пухом. Разве что стекловатой
Может, это и неправильно, но зато честно.