Без поучений
Мне пришло письмо от деда СМС с фото листка в клетку. Синяя ручка, аккуратный почерк, внизу подпись: «Дед твой, Коля». К короткому письму мама приписала: «Он теперь так пишет. Не хочешь не отвечай».
Я увеличил фотографию, чтобы разобрать строчки:
«Здравствуй, Сашка.
Сижу на кухне, пишу тебе. У меня тут новый друг глюкометр. С утра зудит, если хлеба переел. Врач говорит, гуляй больше, а куда я пойду гулять вон все мои друзья уже на кладбище, а ты в Москве учишься. Вот и приходится гулять по памяти.
Сегодня, например, вспомнил, как в семьдесят девятом с ребятами вагоны на станции разгружали. Платили копейки, зато можно было стащить пару ящиков яблок. Ящики деревянные, с железными скобами по бокам. Яблоки кислые, зелёные, но всё равно праздник. Ели их прямо там, на насыпи, на мешках с цементом, руки серые, ногти в пыли, зубы скрипят от песка. А всё равно вкусно.
К чему это я… Да ни к чему. Просто вспомнил. Не думай, я не буду тебя учить жить. У тебя своя жизнь, у меня анализы.
Если захочешь напиши, как у вас там с погодой и сессией.
Твой дед, Коля.»
Я усмехнулся этим «глюкометрам» и «анализам». Внизу «отправлено час назад». Позвонил маме не взяла. Видно, действительно, теперь так общаемся.
Открыл дедов чат. Последней отправкой была год назад короткая голосовушка с поздравлениями и одна фраза: «Как учёба?». Я тогда, как дурак, воткнул смайл и пропал.
Сейчас долго смотрел на фото с листком, потом открыл ответ:
«Привет, дед. Погода: плюс три, сыро. Сессия на носу. Яблоки теперь по сто двадцать за кило всё плохо с яблоками.
Внук Саша.»
Стер «Саша», оставил «Внук Саша». И отправил.
Через пару дней мама переслала ещё одно фото:
«Саша, добрый день.
Твоё письмо получил, перечитал раза три. Решил ответить подробно. Погода у нас почти такая же, только без твоих модных луж: утром снег, к обеду вода, вечером гололёд. Уже пару раз чуть не упал видно, ещё не сезон.
Раз о яблоках. Расскажу тебе про свою настоящую, первую работу. Было мне двадцать, устроился в цех собирали детали для лифтов. Шум стоял, пыль в воздухе. Серые спецовочные штаны так до конца и не отстирывались, сколько ни стирай. Пальцы все в заусенцах, ногти пропитаны маслом. А я гордился: у меня пропуск, через проходную захожу, взрослый.
Самое лучшее не зарплата, а обед. В столовой борщ, тяжелые тарелки. Если придёшь рано можно урвать лишний ломоть хлеба. Сидели с ребятами все за одним столом, молча, не от того, что не о чём говорить, а просто сил не было. Ложка тяжелее ключа казалась.
Ты, наверное, читаешь с ноутбука и думаешь, что это уже доисторические времена. А я вспоминаю и думаю, был ли тогда счастлив или не успевал задуматься.
Ты, кроме учёбы, чем-то занимаешься? Работаешь где? Или у вас теперь только стартапы?
Дед Коля.»
Читал на этом письме, стоя в очереди к шаверме. Вокруг кто орёт, кто спорит, откуда-то визжит реклама. Я перечитывал ту часть про борщ и ложки, словно был там.
Ответил тут же на стойке:
«Привет, дед.
Я сейчас работаю курьером разношу еду, иногда документы. Нет у меня пропуска, а только приложение, которое вечно виснет. Но и я иногда ем на работе. Не ворую просто иногда негде успеть, берёшь что подешевле, ешь в подъезде или в машине знакомого. Тоже молча.
Счастлив ли я не знаю. Я тоже не успеваю задуматься.
Борщ в столовой звучит отлично.
Внук Саша.»
Хотел добавить про стартапы, но решил пусть сам додумает.
Следующее письмо было неожиданно коротким.
«Саша, привет.
Курьер это серьёзно. Теперь я иначе тебя вижу: не как мальчишку за компом, а как человека в кроссовках, всё время куда-то бегущего.
Ты о работе рассказал я тебе расскажу, как подрабатывал на стройке между сменами в цехе, когда денег не хватало. Таскали кирпичи на пятый этаж по деревянным лестницам. Пыль лезет в нос, в глаза, в уши. Вечером снимаешь ботинки оттуда песок высыпается. Бабушка ругалась, что я ей весь линолеум испортил.
Странно, но не усталость запомнилась, а детали. Был там один мужик, звали Семёныч. Всегда приходил раньше всех, садился на ведро, чистил картошку ножом в старую кастрюлю. В обед ставил на плитку по всему этажу запах вареной картошки. Мы ели руками, солили из бумажного кулёчка. Тогда казалось, вкуснее не бывает.
Сейчас смотрю на магазинную картошку уже не та. Может, не в картошке дело, а в возрасте.
Ты что ешь, когда устаёшь? Не из доставки, а по-настоящему.
Дед Коля.»
Долго не мог ответить думал, что такое «по-настоящему». Вспомнилось, как прошлой зимой, после двенадцатичасовой смены, купил ночью в магазине пельмени, сварил на общажной кухне в чужой кастрюле после чьих-то сосисок. Пельмени развалились, вода помутнела, но я ел стоя у окна стола не было.
Через два дня всё же написал:
«Привет, дед.
Когда устаю, чаще всего делаю яичницу. Два-три яйца, иногда с колбасой. Сковородка наша страшная, зато жарит. В общаге нет Семёныча, зато сосед есть, вечно что-то поджигает и ругается матом.
Ты много пишешь про еду ты тогда был голодный или сейчас?
Внук Саша.»
Тут же пожалел последнюю строку грубо, но отправил.
Ответ прилетел быстро:
«Саша.
Про голод хорошо спросил. Я тогда был молодой и вечно хотел есть. Не только суп с картошкой хотелось мотоцикл, новые ботинки, отдельную комнату, чтобы не слушать, как отец кашляет по ночам. Хотел уважения. Хотел зайти в магазин и не пересчитывать мелочь. Хотел, чтобы девчонки смотрели, а не проходили мимо.
Сейчас ем нормально. Врач ругает, что даже лишнего. Про еду, видимо, пишу, потому что о ней проще рассказать легче описать вкус супа, чем чувство стыда.
Раз уж спросил расскажу одну историю. Тоже без выводов, как ты любишь.
Было мне двадцать три, тогда уже встречался с твоей будущей бабушкой, но шатко всё было. В цехе объявили нужна бригада на Север. Там денег больше, можно за пару лет на машину скопить. Я загорелся уже представлял себе «Жигули» и как буду катать её по городу.
Но бабушка твоя сказала не поедет. Здесь мать больная, работа, подруги. Сказала, что не будет тянуть холод и тьму. А я сказал, мол, тянет меня вниз, если любит пусть поддержит. Сказал, признаться, грубее, но тебе пересказывать не буду.
Уехал один. Через полгода мы перестали писать. Вернулся с деньгами и машиной через два года. Она уже замуж вышла. Долго рассказывал всем, что она меня предала. Мол, я ради неё а она
По-честному, я просто выбрал деньги и железо, а не человека. А потом делал вид, что иначе нельзя было.
Вот такой у меня был аппетит.
Ты спрашивал, что я тогда чувствовал. Наверно, важным и правым себя ощущал. А потом просто притворялся, что не чувствую ничего.
Если не хочешь отвечать не отвечай, всё понимаю.
Дед Коля.»
Я прочитал несколько раз. «Стыд» зацепился как крючок. Поймал себя, что ищу между строк оправдания, а дед их не даёт.
В новом сообщении набрал: «Ты жалеешь?» стёр; написал «Если бы ты остался…» стёр. В итоге отослал другое:
«Дед, привет.
Спасибо, что рассказал это. Даже не знаю, что ответить. У нас про бабушку говорят, как будто всегда только бабушка и всё, без вариантов.
Я тебя не осуждаю. Я сам недавно выбрал работу вместо человека. Была у меня девушка, и как раз начал работать курьером, пошли дни с хорошими сменами. Всё время на работе, она жаловалась: не видимся, я всегда в телефоне, уставший и раздражённый. Я говорил потерпи, станет легче.
Она в итоге устала ждать. Я ответил это твои проблемы. Сказал тоже грубее, но не буду тебе это писать.
Теперь иногда, приходя в общагу в одиннадцать вечера и разогревая свою яичницу, думаю: выбрал деньги и доставку вместо человека. И тоже делаю вид, что всё правильно.
Наверное, у нас семейное.
Саша.»
Новое дедово письмо было уже не на клетке, а на линейку. Мама потом сказала по голосовому тетрадь закончилась.
«Сашка.
По поводу семейного ты хорошо написал. У нас вообще любят списывать всё на наследственность. Мол, пьёт потому что дед пил. Грубит потому что бабушка строгая была. А по правде каждый сам выбирает, просто признаться страшно.
Когда вернулся с Севера считал, что началась новая жизнь: машина, комната в общежитии, деньги в кармане. А по вечерам садился на кровать и не знал, куда себя деть. Друзья разъехались, в цехе новый мастер, дома только пыль да радиоприёмник.
Однажды поехал к дому, где твоя несостоявшаяся бабушка жила. Встал напротив, смотрю на окна. В одном светло, в другом темно. Стоял, пока замёрз. Потом увидел, как она с коляской выходит. С ней мужик, держит её под локоть. Что-то обсуждают, смеются. Я спрятался за дерево, как пацан. Смотрел, пока они не ушли.
Тогда впервые понял никто меня не предавал. Я выбрал своё, она своё. Признаться себе в этом смог только лет через десять.
Ты пишешь, что выбрал работу, а не девушку. Может, выбрал не работу, а себя. Может, тебе сейчас важнее выбраться из долгов, чем ходить в кино. Это не хорошо и не плохо, это факт.
Самое грустное, что мы не умеем говорить по-честному: «мне сейчас важнее другое, чем ты». Начинаем придумывать оправдания, а все обижаются.
Не к тому пишу, чтобы ты бежал её возвращать. Надо тебе это даже не знаю. Просто может, когда-то будешь стоять под чужим окном и поймёшь: можно было сказать честнее.
Твой старый дед Коля.»
Я сидел на подоконнике общаги, держал телефон в греющей ладонь. За окном машины с плёсками, кто-то курил на крыльце. В соседней комнате музыка бьёт басом в стену.
Я долго думал, что ответить. Вспомнил, как стоял под окнами бывшей, когда она уже трубку не брала. Смотрел на свет в окне, занавески, думал, сейчас подойдёт не подошла.
Написал:
«Дед, привет.
Я тоже стоял под окном и прятался, когда увидел, как она выходит с каким-то парнем. У него рюкзак, у неё пакет с продуктами. Они смеялись. Тогда думал, что из её жизни меня вычеркнули. А теперь читаю тебя и думаю, может, я сам вышел.
Ты понял это через десять лет. Я надеюсь быстрее.
Возвращать не пойду. Просто, наверное, перестану делать вид, что мне плевать.
Внук Саша.»
Дед в этот раз написал про другое.
«Сашка.
Когда-то спрашивал про деньги. Я не отвечал не знал, с какой стороны. Сейчас попробую.
Для нас деньги всегда как погода: про них говорят, если совсем плохо или вдруг неприлично хорошо. Твой отец, когда был мальчишкой, однажды спросил у меня, сколько я получаю. Тогда я брал подработку, денег чуть больше. Гордился, озвучил сумму. Он глаза округлил: «Ого, ты богатый». Я посмеялся, сказал ерунда.
Через пару лет меня сократили, зарплата наполовину. Сын опять спрашивает сколько получаешь сейчас. Я назвал сумму, он: «Почему так мало? Ты хуже работаешь?» Я взорвался, наорал, мол, ничего ты не понимаешь. А он просто сравнивал цифры.
Потом вспомнил именно тогда научил его не спрашивать меня про деньги. Он вырос, больше не спрашивал. Молча подрабатывал, таскал коробки, ремонтировал кому-то технику. А я обижался, что сам не догадался, тяжело мне.
С тобой не хочу так. Пенсия маленькая, но на лекарства и хлеб хватает. На машину уже не накопить, да и не надо. Коплю только на зубы, старые подводят.
Ты сам справляешься? Это не значит, что я тебе сейчас начну слать деньги. Просто хочу знать не голодаешь ли, не спишь ли на полу.
Не хочешь отвечать просто напиши «нормально», я пойму.
Дед Коля.»
Что-то сжалось внутри. Я вспомнил, как когда-то тоже спрашивал у отца про зарплату, он либо шутил, либо огрызался. Вырос и думал, что деньги это что-то запретное.
Написал долго:
«Дед, привет.
Я не голодаю и не сплю на полу. Есть кровать с матрасом, средним, но сойдёт. За общагу плачу сам, с отцом договорились. Иногда задерживаюсь, но пока никто не выгонял.
На еду хватает, если без лишнего. Когда уж совсем денег мало беру больше смен, потом похож на зомби. Но это мой выбор.
Неловко, что ты спрашиваешь, а я тебе не могу в ответ: «Дед, а тебе хватает?» Но ты уже сам ответил.
Иногда было бы проще, если бы просто написал «у меня всё ок». Но я понимаю это я привык, что взрослые ничего не рассказывают.
Спасибо, что сказал про деньги.
Саша.»
Покрутил телефон, потом вдруг добавил вторым сообщением:
«Если когда-то чего-то захочешь, а пенсии не хватит, скажи. Я не обещаю, что смогу, но хочу знать.»
И отправил, не передумав.
Следующее дедово письмо было самым косым: буквы пляшут, строчки убегают.
«Саша.
Я твоё сообщение «если не хватит» прочитал. Хотел было написать мне ничего не надо, всё есть, только таблетки. Потом хотел пошутить попрошу у тебя мотоцикл.
А потом задумался: всю жизнь делал вид, что всё могу сам, в итоге остался стариком, который боится попросить у внука пустяк.
Скажу так: если вдруг чего-то будет сильно не хватать постараюсь не делать вид, что ерунда это. Пока хватает чая, хлеба, таблеток и твоих писем. Не пафос, просто список.
Знаешь, раньше думал, мы с тобой совсем разные: ты с приложениями, я с радиоприёмником. А сейчас читаю тебя и понимаю похожи. Оба не просим, оба притворяемся, что всё равно, когда нет.
Раз честно пошло расскажу ещё, чего в семье не принято. Как воспринимать решай сам.
Когда родился твой отец, я был не готов. Только устроился на новую работу, дали комнату в общаге, думал вот начнётся нормальная жизнь. А тут ребёнок: крик, пелёнки, бессонные ночи. С ночной на заводе, а он орёт. Я злился. Однажды, когда не замолкал, так швырнул бутылочку о стену разбилась, молоко по полу. Бабушка плакала, сын орал, я стоял и думал, что хочу просто уйти.
Я тогда не ушёл, но лет делал вид, что это пустяк. На самом деле, тогда был в шаге от того, чтобы сбежать. Сбежал бы не было бы у тебя этих писем.
Не знаю, зачем рассказываю. Может, чтобы ты помнил твой дед не герой. Обычный, который иногда хочет исчезнуть.
Если после этого не захочешь мне писать понимаю.
Дед Коля.»
Я читал то холодно, то жарко становилось. В памяти дед всегда был чем-то вроде вязаного шарфа и запаха мандаринов на Новый год. Теперь усталый мужик в комнате общаги, крик, молоко на полу.
Я вспомнил прошлое лето, детский лагерь, как наорал на одного пацана, который всё ныл. Схватил его жёстче, чем следовало, ребенок испугался. Я потом ночь не спал, думал ужасный из меня отец получится.
Долго сидел над пустым ответом. Первым делом пальцы набрали: «Ты не чудовище». Стер. «Я всё равно тебя люблю» стёр, смутившись.
В итоге отправил:
«Дед, привет.
Я не перестану тебе писать. Не знаю, что на такое отвечают. У нас про такое не говорят про крик, про то, как хотелось уйти. Все или молчат, или шутят.
Я, когда прошлым летом в лагере работал, накричал на мальчика, который всё время плакал. Потом всю ночь считал себя ужасным человеком, думал, что не нужно мне детей.
То, что ты написал, не делает тебя хуже. Наоборот ты для меня стал по-настоящему живой.
Не знаю, смогу ли я так честно когда-либо рассказать своему ребёнку, если будет. Но хотя бы попробую не притворяться, что всегда прав.
Спасибо, что не ушёл тогда.
Саша.»
Отправил и впервые заметил, что жду ответа не из вежливости, а по-настоящему.
Через два дня мама прислала смс: «Он записал голосом, попросил тебя не пугать я переписала».
На экране появилось свежее фото в линейку.
«Саша.
Читал твоё письмо и подумал ты уже смелее меня в свои годы. Признаёшь, что тебе страшно. Я делал вид, что всё ни по чём, а потом ломал мебель.
Не знаю, будешь ли хорошим отцом. И ты не знаешь. Это только жизнь покажет. Но то, что ты вообще об этом думаешь уже многое значит.
Ты про меня сказал: «живой». Это вообще лучший комплимент, что мне говорили. Обычное про меня упрямый, вредный. А вот «живой» давно не называли.
Раз дошли до откровенности, хотел спросить, но всё стеснялся: если надоем тебе рассказами скажи. Могу писать реже, только по праздникам. Мне важно не задушить тебя своим прошлым.
И ещё. Если вдруг захочешь приехать просто так, без повода, я всегда буду дома. У меня найдётся свободная табуретка и чистая кружка. Проверил точно чистая.
Твой дед Коля.»
Я улыбнулся словам про кружку. Представил кухню, табуретку у окна, глюкометр на столе, мешок картошки у батареи.
Открыл камеру, сфоткал нашу общажную кухню: горка посуды в раковине, страшная сковородка, пачка яиц, чайник, две кружки (одна с отбитым краем), банка с вилками.
Отправил фото деду и приписал:
«Дед, привет.
Вот моя кухня. Табуреток две, кружек тоже хватает. Если решишь приехать просто так я тоже всегда буду дома. Ну, почти дома.
Ты мне не надоел. Иногда не знаю, что ответить но читаю всё.
Если хочешь расскажи что-нибудь не про работу и еду. То, что никогда никому не говорил, не потому что стыдно, а просто не с кем было.
С.»
Нажал «отправить» и вдруг понял, что впервые спросил взрослого в семье некое настоящее «а ты?»
Телефон тихо лёг на стол, экран погас. На плите шипела яичница. За стеной кто-то смеялся. Я перевернул яйца лопаткой, выключил газ, сел на табуретку, воображая, как напротив когда-нибудь на такой же табуретке сидит дед, держит кружку и рассказывает очередную историю не словами на клетке, а вслух.
Я не знал, приедет ли дед реально и что будет дальше. Но от того, что у меня есть человек, которому можно просто отправить фото своей грязной кухни и написать «а ты как», становилось спокойно и как-то тесно внутри.
Я глянул на чат, просмотрел сообщения: клетчатые, линейные листы, свои короткие «С.». Потом положил телефон экраном вниз не пропустить бы вдруг новое уведомление.
Яичница остыла, но я ел её по кусочку, медленно, словно деля с кем-то ещё.
Слово «люблю» так ни разу и не появилось в переписке, но между строк уже что-то было, и этого пока хватало.