Ты почему о маме нашей не позаботилась?! разнесся по тесному вагону пронзительный голос золовки.
Жаркий воздух плацкартного вагона тянул железом, пылью и терпким яблочным духом соседка по отсеку неспешно грызла кислое антоновское яблоко, заботливо завёрнутое в салфетку.
Ирина, уставясь в дрожащую от скорости стену, будто не видела мелькающих за окном потемневших сосен, всё отчётливее чувствовала: усталость давит не на тело, а прямо на сердце.
Не физическая, другая предчувствие беды. Двенадцать часов рядом с Галиной Петровной, строгой свекровью, обещали только нервотрёпку.
Билеты на двух верхних полках в одном отсеке этот чудный план придумала золовка Ольга, а отказаться Ирина не посмела.
Теперь свекровь буравила невестку тяжёлым, испытующим взглядом: будто бы примеряясь, к чему бы придраться.
Галина Петровна на верх не полезла солидно уселась у окна, аккуратно уложив сумку с едой и застелив стол вышитой льняной салфеткой.
Под семьдесят, а осанка у неё генеральская, выправка строгая, в глазах холодный свет.
Осмотрела соседа по отсеку: двое молоденьких парней напротив, в наушниках, и ещё мужчина лет пятидесяти на боковой нижней полке, углублённый в дореволюционный роман.
Ну как, Иришенька, устроилась? голос Галины Петровны будто слащавый, но в нём слышится заметная ледяная нотка. Эх, жаль, что сверху места нам достались.
Всё нормально, Галина Петровна, ответ Ирины вежлив, она убирает рюкзак на полку.
Да уж, верхние промолвила свекровь неодобрительно, взгляд скользнул по полке. Слушай, мне что-то не по себе, спину ломит, ноги распухли На верхнюю я не заберусь, пожалуй.
Ирина вздохнула она знала этот тон, знала, чем это закончится.
Может, попробуете полежать? Я помогу залезть, если что, осторожно предложила.
Но та уже повернулась к парням напротив, улыбнулась резко, неестественно, не скрывая своей беспомощности.
Молодые люди, простите не могли бы вы поменяться со мной? У меня билет на верхнюю А ноги ну совсем не держат, варикоз, судороги. Вы-то молодые, вам пара пустяков
Парни переглянулись. Тот, что у прохода, снял один наушник.
Извините, у нас тоже специально нижние места. Я высокий, ноги не вытянуть наверху. А у друга спина болит.
Ну я же немного! До Семиреченска далеко, но всё же голос стал тонким, почти умоляющим.
Нет, ответил второй, сняв наушники, коротко. Билеты на свои места покупали, там и остаёмся.
Повисла неловкая тишина. Галина Петровна, не мигая, смотрела им вслед, улыбка медленно стекала с лица.
Потом вздохнула так, что вагон будто качнуло, и повернулась к мужчине на боковой полке.
Извините, мужчина, может, вы уступите? Вы же один, пожилую женщину пожалейте
Тот, не спеша, заложил страницу, посмотрел поверх очков.
Женщина, у меня сердце плохо. Врач запретил лезть наверх волноваться нельзя. Нет, не выйдет, извините.
От этого “нет” стало зябко, но Галина Петровна только закусила губу: слово “нет” для неё не запрет, а вызов.
Она со стоном поднялась и прихрамывая, хотя раньше не хромала пошла по проходу.
Куда вы?.. вырвалось у Ирины.
Люди не все одинаковые, кто-то да поможет бросила через плечо, бросив тяжёлый взгляд на свой отсек.
Ирина горела от стыда. Свекровь шла по вагону, останавливалась возле каждого нижнего места: жаловалась на сердце, на ноги, показывала билет и всякий раз слышала в ответ: “У меня ребёнок”, “А у меня тоже проблемы”, “Я свою полку взял за деньги”, “Нет, не могу”.
Поначалу соседи сочувствовали, потом стали отводить глаза, смешки и шепотки поползли по вагону она словно нарушала негласные законы железной дороги.
Минут через двадцать свекровь вернулась. Лицо белое от праведного гнева и обиды. Она резко достала телефон.
Олечка? Доченька моя, голос задрожал, будто готовый сорваться в слёзы. Едим мы Да, в поезде. Всюду беда. Никто место не уступает, понимаешь? Молодые, здоровые на нижних сидят, а мне наверху корячиться приходится! Ноги не слушаются И ни одна душа не помогла. Даже твоя невестка! Сидит себе как чужая, за своё верхнее цепляется Никого не попросила, не заступилась вот так Да
У Ирины всё внутри горело. Это был лучший удар под дых обвинение с подчёркнутой жертвенностью.
Она же не цеплялась за место, просто ретировалась от стыда, зная всё бесполезно.
Но в пересказе свекрови она стала хладнокровной эгоисткой, чужой. Галина Петровна всхлипывала в трубку, бросая страдальческие взгляды на невестку.
Ирина, Оля с тобой хочет поговорить, с неожиданной строгостью сказала свекровь.
Сжав зубы, Ирина взяла телефон.
Привет, Оля.
Ира, что происходит?! свистящий голос Ольги. Мама должна одна по всему вагону унижаться? У неё ноги отнимаются! Почему ты не нашла ей место? Вот так всё равно на мою мать?
Каждое слово как пощёчина. Парни напротив спрятали наушники, слушают внимательно.
Оля, тихо, но чётко сказала Ирина, чувствуя, как закипает внутри, мы с Галиной Петровной на верхних полках. Все нижние заняты. Люди специально брали их для себя. Я не могу заставить чужих уступить. Это не моя прямая обязанность.
А чья? заорала Ольга. Ты едешь, ты и разбирайся! Ты должна была всё устроить! Мама и так измотана!
У Ирины лопнуло терпение.
“Позаботиться”? голос стал звонким, в вагоне раздалась тишина. Оля, кто покупал билет твоей маме? Ты! Ты знала про её ногу, спину, варикоз! Так почему билет на верхнюю полку? Почему я, невестка, должна теперь вымаливать место у незнакомых и исправлять твою ошибку? Может, надо было не звонить мне, а сразу разбираться с кассиром?
В трубке зависла глухая тишина. Галина Петровна вскинулась. Парень напротив улыбнулся одним уголком.
Как ты смеешь со мной так! зашипела Ольга.
Точно так же как ты со мной. Конкретно. Твоя мама взрослая женщина. Хотела обменять место не вышло. В жизни так бывает. За свои решения отвечать надо. А твои упрёки безосновательны. Извини, до свидания.
Ирина отдала телефон свекрови, руки дрожали.
Вагон замер в немой тишине. Свекровь смотрела на невестку с упрёком и обидой, как если бы Ирина оскорбила всю женскую долю России.
Но спектакль только начинался.
Выдержав паузу, свекровь снова шагнула к мужчине на боковой полке. Теперь у неё хромала не только спина, но и чувство, что осталась брошенной родными.
Мужчина, ну, пожалейте Не могу я там не смогу Видите, что творится Никого рядом, ни поддержки
Говорила медленно, жалобно, без прежней уверенности. Тот посмотрел на неё, на Ирину, на потолок вагона, и тяжело выдохнул с досадой и усталостью.
Ладно проворчал наконец. Только хватит уже мучить вагон своими жалобами!
Триумф свекрови был бледен и вымучен. Она переехала на боковое место с видом великомученицы.
Мужчина полез на верх, обиженно сжав книжку.
Потемнело, поезд заполнил ритмичный грохот колёс, ночь потянулась по вагонам.
Ирина лежала, вглядываясь в слабо освещённый потолок. Гнев сменился пустотой.
Где-то рядом Галина Петровна ворочалась, раз за разом громко вздыхала.
И в темноте Ирина ясно увидела: завтра, за семейным столом под рюмку чая и мамины пироги, история будет совсем иной. Про черствых соседей, про злую невестку, которая не пожалела, и про героическую мать, что достучалась-таки до доброго сердца русского мужчины.
Но в эту минуту о семейных летописях Ирина не думала. Она вдруг рассмеялась тихо и горько, про себя.
О дочери, что купила неудобный билет и всю вину спихнула на её плечи.
О свекрови, разыгрывающей трагедию вместо того, чтобы просто сказать правду.
И о себе, позволившей втянуть себя в их «семейные заботы» театральную игру, где тебе заранее отведена роль крайнего.
Она повернулась на бок Галина Петровна не спала, глаза блестели в темноте.
Ириш тихо сказала свекровь, ты не обижайся. Нервы у меня и Оля у меня вспыльчивая.
Это звучало не как извинение, а как заявка на новые жалобы и страдания.
Не обижаюсь, Галина Петровна, спокойно ответила Ирина. Спите, завтра день тяжёлый.
Перед тем как уснуть, она произнесла вслух вопрос, что тлел в ней весь вечер:
А почему, собственно, Ольга, покупая билет, не подумала заранее? Купила бы нижнее всем бы было проще.
Ответом было лишь глухое молчание.
Ведь в их семейной игре правила писались только одной стороной, а отдуваться обязательно должна была вторая.
Ирина наконец это поняла. За окном катились прочь чёрные поля, мерцали редкие огоньки русских сёл.
Поезд летел в Семиреченск навстречу родне, домашним котлетам и семейным разборкам, где эта история превратится в сагу о свекрови-мученице.
Но теперь Ирина знала виноватой она больше быть не собирается.