29 декабря. Питер окутан снегом, хлопья ложатся на асфальт, будто погружая город в зимнюю сказку. Я стою у окна на кухне пытаюсь поймать первые лучи редкого северного солнца, когда слышу в коридоре топот валенок, а через секунду три быстрых звонка в дверь.
Анастасия, открывай скорее, на площадке сквозняк ледяной! разносится голос Маргариты Петровны.
Я почти бегу, шелковый халат задевает дверную ручку вот уже и открываю, и привычная фигура свекрови с огромной авоськой, из которой видны куриные лапы, вваливается внутрь. В воздух ворвался запах села сено, немного морозец, смесь чего-то настоящего и вечного.
Крепкая, тяжеленная, ставит она сумку на пол. Вам к праздникам, корманская, я сама откармливала не чета вашим супермаркетным. На ужин на Рождество самое то.
Пахнет не только курицей а сильной уверенностью тех, кто всегда прав. Маргарита Петровна разувается, идет в кухню, будто хозяйка и вправду, заваривает себе чай и тут же начинает учить:
Часа на пять птицу в духовку, на медленный огонь. Солью, перчиком натрешь, внутрь чеснока с хвостиком яблока. Главное без ваших парижских соусов.
Я послушно убираю тушку в холодильник, в голосе своем лелею спокойствие.
Может, встретите с нами Новый год?
Покачивает головой:
Да вы что, я лучше к Катерине зайду. Молодежь, музыка… Я уже стара для ваших городских праздников, а к вам с утра на Рождество приду. Верующие нынче стали все…
Молчу. В последнее время действительно, стала чаще бывать в соборе и кажется, свекровь считает, что это глупая причуда городской барышни.
Вскоре она уходит, будто и не приходила. Но запах морозного воздуха и еще кое-что, потяжелее ответственность остаются.
Готовила птицу не на Новый год, а сберегла до Рождества. Так и лежала она, как напоминание на нижней полке холодильника, будто экзамен.
7 января. Утро выдается сонливым, Дмитрий еще спит. Я тяну тушку, промываю. Зимний холод на руках, будто курица и не отсюда совсем. Помню наставления «соль-перец-чеснок», но рука сама тянется к пряностям: лука, лимона, кой-чего заморского. Мед и горчица в омут корочки. Так учит столичный шеф, у которого учусь в блоге.
На кухню заходит сонный Димка, щекочет мне затылок.
Вот это амбре! Ты что, Настя, химию решила устроить вместо ужина?
Смеюсь, но от сердца тянет тревогой.
Просто хочется сделать особенно.
Он улыбается, но я вижу тоже беспокоится. Он знает, что между мною и Маргаритой Петровной идет негласное противостояние: деревенская хозяйка против городской дамы. Свекровь уверена мясу важна простота, мне кажется, важнее выразить себя.
В квартире волшебно пахнет курица румяная, бликующая. Я достаю праздничную скатерть, старинный фарфор, материнские бокалы.
Ровно в час, как по расписанию, появляется Маргарита Петровна. Новое пальто, неизменная авоська, теперь с банкой солёных огурцов и пирогом на сметане.
Ну, принимайте рождественского гостя! и сразу, ещё не сняв пальто, внюхивается. Ой, это у вас чем так пахнет? Пряностями, что ли? Индейку, что ли, купили?
Нет, мам, у Дмитрия руки опускаются. Это ваша курица, корманская.
Так моя так не пахнет… недоверчиво тянет она и направляется на кухню.
Золотистая, чудесная птица блистает на блюде. Маргарита Петровна усаживается и смотрит пристально.
Вот придумала глазурью, как булку французскую… Дурное городское, вздыхает.
Я приглашаю за стол. Руки дрожат, когда нарезаю курицу.
Мам, ну попробуй, подталкивает Дима.
Маргарита Петровна долго оглядывает кусочек, подносит к носу, пробует. Минутная пауза льда, после её обычный, взыскательный тон:
Ну что сказать? Красиво, будто в ресторане. Но нормально ли это вообще? Чеснок и соль вот это деревня. А тут только вкус приправ, сама курица пропала. У вас, у городских, всё чтобы замаскировать природу.
Я поникла. Всё старание впустую? Я ведь хотела не спорить, а быть принятой.
Дима втягивает плечи:
Настя старалась, мам…
Вижу, не смягчается свекровь. Но мне нужна была корманская, а вышло… ресторан для иностранцев. Не чувствую я Глашу…
Я срываюсь, едва сдерживаю слёзы. Куда уж дальше и правда, история на кухне не о курице, а о том, чтобы стать своей.
Пошла кипятить чай, слышу, как там, за спиной, продолжается её ворчание.
Через двадцать минут с пирогом и чаем разговор возвращается к курице.
Ладно, не буду больше, тяжело выдыхает. Только запомни, Настя: хорошее не надо переделывать. Историю не перепишешь сахаром и специями…
Звучит звон посуды, и вдруг она смотрит на косточку. Замирает. Я впервые вижу её испуганной.
Подожди… Это же действительно моя курица… Моя Глаша? голос её дрожит необычно.
Я киваю. У неё даже имя было… Я не знала.
Маргарита Петровна бледнеет. Быстро встаёт, едва не роняет стул.
Я её растила… гладила… даже ела не сразу давала… А теперь с мёдом, в специях…
Она убегает в прихожую, не попав в рукава пальто, почти вбегает в подъезд. Из окна видно, как спешит прочь, оставляя на снегу сбивчивые следы.
Тишина. Дмитрий находит мой взгляд, и между нами внезапно ограждённая холодом нежность.
Глашей, шёпотом. Мама называла её Глашей…
Молча успокаиваю себя платочком, убираю остатки с тарелок.
Вечером, когда я почти готова сама позвонить, слышу звонок.
Настя… Я, голос смягчился. Насчёт вчерашнего прости. Ты вкусно приготовила, правда. Просто я к ней как к настоящей. Для меня ведь даже курица это история. А для вас просто еда…
Я понимаю вдруг вот оно, маленькое открытие. Нам есть чему учиться друг у друга.
Приходите ко мне просто так. На пирог. На чай. На разговор.
В трубке тихое «Ладно, дочка. Приду как-нибудь».
Проходят месяцы, налёгке шутим о курице. И Маргарита Петровна когда снова что-то везёт из деревни всегда сначала спрашивает, как лучше приготовить. Я же, беря картошку или курочку, иногда останавливаюсь: а какой у тебя была характер, твоя история?
И между нами не мир, не война, а новая, хрупкая договорённость. Я учусь жить среди непростого, настоящего, как есть. У каждой из нас свой рецепт счастья, но теперь мы пробуем иногда друг друга понимать.