Ты не болеешь, мама. Ты уехала к тёте Люде, а нам соврала. Почему? голос Ильи дрожал, но в глазах светился гнев.
Для Ольги её имя было не просто словом судьбой, обязанностью, тяжестью долга. Ольга оплот, командир, спасительница, женщина, на которой держится маленькая станция под названием семья, пока её муж, Максим, бесстрастно прожигает вечера за работой.
Однако перед Новым годом она разрешала себе роскошь расслабиться. Это было почти священное время: железное, как калёная сталь, обещание свекровь, Нина Петровна, увозит детей к себе на все каникулы в заснеженное село Подмосковья, к бабушкиному дому с резными ставнями и запахом топлёного молока.
Ожидание этого обещания напоминало тот самый предновогодний восторг, когда ребёнок верит в чудо и считает до полуночи.
Десять дней. Десять дней тишины, сна до полудня, горячий чай с книгой на коленях, вечера с фильмами для взрослых, а не с бесконечными Ну, погоди! на фоне.
Дети, Саша восьмилетний мальчик с лукавыми глазами, и Варя шести лет, восторженная и непоседливая, с октября не слезали с темы: «К бабушке! В деревню! Санки! Снежки! Блины и баня!»
Нина Петровна, крепкая, статная, с сединой в аккуратно уложенной стрижке, лишь улыбалась в усы:
Конечно, золотые мои! И каток зальём, и в сугробах поваляемся, и пирогов напеку с вишней! Маме и папе пора отдохнуть.
Ольга верила так искренне, что купила себе наконец жёлтый махровый халат и раскопала старенький набор для вышивки крестом, мечтая о долгих вечерах под уютную лампу.
И всё рухнуло в одно мгновение, тридцатого декабря, когда весь город уже стоял в пробках и огнях. Ольга, заворачивая в фольгу судака, услышала настойчивый сигнал телефона Нина Петровна.
Олечка, ты меня только не ругай, свекровь звучала глухо, хрипло, болезнь меня скрутила. Температура, кости ломит, горло глотать не даёт. Кажется, грипп. Дети пусть дома останутся, я их не возьму, вдруг заражу. Вы уж извиняйте.
Мир погас гирлянды в глазах, поникшие пакеты с продуктами, детские голоса за дверью, складывающие в рюкзаки плюшевых зайцев.
Нина Петровна, это точно грипп? Вы к врачу пойдёте?
Куда мне идти, Олечка? Я тут, лёжа. С Новым годом вас, мои родные.
Трубка отсоединилась, и Ольга опустилась на стул, как марионетка, у которой срезали нитки. Потом резко крикнула:
Макс!
Муж вышел из комнаты с отвёрткой в руке морщинисто досадливый.
Что там стряслось? Мама?
Заболела. Не берёт детей.
Жалко. Ну, так Новый год вчетвером не беда, пожал плечами он, будто речь шла о походе в магазин.
Не беда?! голос Ольги сорвался. Для меня это катастрофа! Год без отдыха, работы выше крыши, я как проклятая ждала эти каникулы
Оль, никто ведь не хотел специально. Заболела бывает. Ты преувеличиваешь.
Но унять себя Ольга не могла. Этот и следующий день, включая бледный, унылый новогодний вечер, тащились, как по льду. Саша и Варя сникли и грустили об испорченном празднике. Ольга еле дождалась курантов и сразу ушла спать, Максим до утра просидел за ноутбуком в Вар Тандер.
От праздника остался только налёт усталости, как на дне старого чайника.
1 января, утром, Максим предложил:
Поехали к маме. Навестим, отвезём суп, фрукты Дети пусть хоть издали увидят её, развеются.
Ольге казалось это пыткой, но дети завизжали от радости. Пришлось ехать.
Дорога до Подмосковья час с небольшим по заснеженным просёлкам. Из труб били столбы дыма, деревня засыпала под сугробами, как в сказке.
Дом Нины Петровны светился изнутри. Елка горела, гирлянды мигали.
У бабушки праздник совсем не исчез! обрадовалась Варя.
На стук в дверь никто не ответил. Максим позвонил абонент вне зоны. Ольгу пробрала дрожь.
Ключ запасной под крыльцом есть, сказал Максим.
Открыли сами.
Внутри ёлочный дух, мандариновый аромат, и пустота. На кухне недоеденный оливье, в кружке остывший чай. Кровать в спальне идеально заправлена.
В гостиной, на столе под телевизором, заметка: Катя, не забудь выключить гирлянду. Забрать шапку. Подарок Варе на полке.
Ольга похолодела.
Макс, сказала она. Здесь никто не болеет. Она не ночевала тут.
Он прочитал записку и напрягся.
Кто Катя? спросила Ольга.
Соседка. Варя её дочка
Где мама?
Максим набрал её на видеосвязи. Вызов долго соединялся. Наконец, на экране появилась Нина Петровна за накрытым, богатым столом, чужая кухня, чужое окно. Нарядная, в блузе с серьёзной брошью. Позади смех.
Сынок! Олечка! Крошки мои, жизнерадостно заговорила она. С Новым годом, родные!
В камере мелькнула другая женщина похожая, статная.
Мама, голос Максима был холоден. Где ты?
Шумы стихли, Нина Петровна заметно поникла:
Я… у сестры в Екатеринбурге. Люда позвала на лыжи, всё спонтанно, в последний момент…
Мы сейчас у тебя дома, в Подмосковье. Приехали навестить больную маму. С супом.
С лица свекрови мгновенно слетела маска радости. Повисла тяжёлая пауза.
Вы… дома? А зачем?.. Я же… сказала, что болезнь…
Ты не болеешь, мама. Ты уехала к тёте Люде, а нам соврала. Почему?
Дети замолчали, в комнате стало тягостно.
Нина Петровна опустила глаза, потом посмотрела в камеру с упрямой грустью:
Потому что не могу больше, Оль! Устала держать марку. Люда позвала на лыжи, я всю жизнь мечтала! Я обожаю Сашу и Варю, но каникулы с ними это изматывающее дело. Я тоже хотела праздника! Как сказать вам, что бабушка не железная? Ведь не поймёте Скажете, что эгоистка.
Ольгу затрясло:
А вот так обмануть, планы разрушить, праздник детям испортить это не эгоизм?
Не хотела вас расстраивать. Думала, устроитесь как-то Ну, с родителями твоими, Оля Да мало ли.
Мы взрослые, мама! Максим вдруг вспыхнул. Мы рассчитывали на твоё слово! Ольга ждала эти дни Дети тоже! А ты своим гриппом просто… исчезла. Как чужая.
Слёзы выступили у Нины Петровны:
Простите меня. Я не знала, как быть по-другому Испугалась, что вы осудите, подумаете разлюбила внуков.
В трубке ворчливо пробилась тётя Люда:
Нин, ну хватит крушения наводить! Отдых все-таки!
Но праздник в тот момент был рассыпан, как старое стекло.
Обратная дорога была настолько тихой, что слышался только шорох шин по снегу. Дети притихли и, не открывая глаз, притворились спящими. Ольга смотрела в окно и ощущала не злость пустоту. Ни капли облегчения, только усталость и щемящая обида.
И вдруг понимание: и она, и Нина Петровна устали одинаково. Обе никогда себе не позволяли сбежать. Просто свекровь нашла в себе наглость и решилась.
Дома Ольга уложила детей, потом долго сидела на кухне, глядя в мутный чай. Максим шагал из угла в угол.
Я ей этого не прощу. Никогда. Это предательство.
Не предательство, Макс. Она не предала, она сбежала. Есть разница, тихо молвила Ольга тем голосом, каким говорят о признаниях, которые хранились под лопатками годами. Предают от любви. Сбегают от усталости.
А тебя что, не душит? Но ты ведь не сбежала.
У меня нет сестры в Екатеринбурге, горько усмехнулась Ольга. И несу тот самый долг, который, похоже, превысил все лимиты.
Повисла пауза. И Ольга наконец выговорила то, чего стыдилась всю жизнь:
Ты знаешь я её понимаю. Почти до боли. Я сама иногда мечтаю ехать одна в горы, к морю, на Север. Совсем одна. Чтобы никто не знал где я. Не жена, не мама, не надёжная Ольга. Но я не могу. Потому что на мне всё держится. Я злюсь не за то, что она сбежала, а что забрала себе свободу тайком, а нам оставила свой выдохшийся груз.
Максим сел напротив и впервые увидел рядом не железную Ольгу, а женщину с усталыми глазами и кругами под ними.
Извини Я не знал, что так тяжело.
Потому что ты не спрашивал.
Утром пришло от Нины Петровны длинное голосовое слёзы, извинения, обещания вернуться, увезти детей хоть сейчас, хоть на остаток каникул.
Но Ольга понимала: вчерашнего волшебства уже не вернуть.
Они остались дома, все вместе. Гуляли, лепили снеговиков, смотрели добрые советские фильмы, играли в лото, Ольга впервые за два года взялась за вышивку. Максим научился жарить сырники.
Нина Петровна вернулась с Урала придавленная, с подарками и раскаянием. Заласкала внуков, завалила вниманием, но между ней и Ольгой, между ней и сыном осталась стена прозрачная, но непробиваемая.
Чтобы вернуться к доверию, понадобятся долгие разговоры, мужество честно признать границы и усталость. Мужество, которого им всем как раз не хватило в тот Новый год.
Но первый шаг к свободе сделала именно она та самая идеальная бабушка, сбежавшая к своей мечте под звон бокалов и шум лыжных трасс.
Пусть неумело, пусть трусливо но честно: даже у бабушек есть право на свою жизнь. Учиться нужно этому, а не убегать по-подростковому, надеясь, что никто не заметит, пока гремят куранты.