Нарезай на салат помельче, сказала Галина Ивановна, и тут же опомнилась. Ой, прости, доченька. Я опять за своё
Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя действительно любит мелкую нарезку. Покажите, как вы это делаете.
Свекровь показала.
Здравствуй, Оксана. А Костя дома?
Галина Ивановна стояла на пороге, в своём неизменном пальто с меховым воротником, вся собранная: серые глаза аккуратно подведены, губы накрашены, поседевшие кудри уложены до последнего волоска. На руке старинное кольцо с мутным аметистом.
Он в командировке, ответила Оксана. Разве вы не знали?
В командировке? Галина Ивановна нахмурилась. Не говорил мне. Я думала, заеду на денёк, проведаю внуков перед Новым годом.
Из комнаты выбежала Полина светлые косички, карие глазки, смешная щербинка между зубами.
Бабушка!
И Галина Ивановна уже переступала порог, уже снимала пальто, уже целовала внучку в макушку. А Оксана смотрела на всё это и чувствовала, как внутри всё сжимается. Шесть лет. Шесть лет она терпела этот «контроль».
Я ненадолго, сказала Галина Ивановна, оглядывая прихожую. Только на деток взгляну и поеду.
Но судьба решила иначе.
Это случилось через два часа. Галина Ивановна вышла на крыльцо она не курила при детях, и Оксана это уважала и не заметила обледеневшую ступеньку.
Оксана услышала крик и тяжелый грохот. Когда выбежала на улицу, свекровь сидела на земле, белая как мел, держась за ногу.
Не двигайтесь, бросилась к ней Оксана. Я сейчас вызову скорую.
Следующие четыре часа слились воедино: больница, рентген, очередь у травматолога, запах лекарств. Перелом голени. Не сложный, но гипс на шесть недель совсем не шутка.
Никуда она не поедет, сказал молодой врач, заполняя карту. Минимум неделю строгий постельный режим. Потом костыли. В поезд с таким гипсом она не сядет.
Оксана молча кивнула.
В машине по дороге домой они не разговаривали. Галина Ивановна смотрела в окно, нервно крутя кольцо на пальце. Оксана вела машину и думала только о том, что праздники окончательно испорчены.
Семь дней. Минимум семь дней они будут под одной крышей. Без Кости. Вдвоём. Ну, вчетвером, если считать детей. Но дети не в счёт, когда речь идет о тихой семейной вражде.
Тридцать первого декабря Оксана встала в шесть утра.
Надо было нарезать салаты, запечь мясо, что-то придумать на горячее. Дети проснутся захотят есть. Галина Ивановна проснётся захочет поучать.
Так оно и случилось.
Ты слишком крупно режешь, молвила свекровь, медленно ковыляя на костылях к кухонному столу. Салат нужно резать мелко, так он нежнее.
Я знаю, тихо ответила Оксана.
И майонеза много. Всё утонет.
Я знаю.
Костя любит, чтобы кукурузы было больше.
Оксана положила нож на разделочную доску.
Галина Ивановна. Я готовлю этот салат уже двенадцать лет. Я знаю, как его делать.
Я просто хотела помочь
Спасибо. Не надо.
Галина Ивановна поджала губы это выражение лица Оксана знала наизусть и ушла в комнату. Белый гипс мелькнул в дверях, костыли глухо стукнули по полу. Оксана взяла телефон и вышла на балкон.
На улице было тихо сейчас у нас праздники без фейерверков, только кое-где в окнах мерцали гирлянды.
Лена, я больше не выдержу, прошептала она в телефон подруге. Просто не выдержу. Она здесь будет целую неделю. А Костя уехал, будто так и надо. Я держусь шесть лет. Больше не могу. Если так продолжится заберу детей и уйду.
Она не знала, что за стеклянными дверями балкона, в кресле у ёлки, сидит Галина Ивановна. И слышит каждое её слово.
Новый год встретили молча.
Полина и Иван заснули уже в одиннадцать, не дождавшись полуночи. Оксана и Галина Ивановна сидели за столом салаты, нарезка, телевизор, где тихо пели песни. Они не смотрели друг на друга.
С Новым годом, сказала Оксана, когда стрелки часов сошлись на двенадцати.
С Новым годом, ответила свекровь.
Чокнулись бокалами. Выпили по глотку. Разошлись спать.
Первого января позвонил муж.
Мам, как ты? Оксана, как она там?
Нормально, ответила Оксана. Гипс. Неделю полежит там посмотрим.
Вы там уживаетесь?
Оксана помолчала, глядя на закрытую дверь гостиной.
Уживаемся.
Оксана, я понимаю, что это тяжело
Ты в командировке, Костя. Ты там, а я тут. С твоей матерью. На праздники. Давай не будем об этом.
Она повесила трубку и расплакалась. Тихо, чтобы никто не услышал. В ванной, включив воду на всю. Карие глаза с темными кругами на нее смотрели из зеркала.
Тридцать два года, двое детей, шесть лет брака. И ощущение, будто она застряла в чужой, ледяной жизни.
Первого января Галина Ивановна попросила принести ей документы из сумки.
Надо найти паспорт и СНИЛС, объяснила она. Хочу записаться на приём через интернет.
Оксана открыла старую кожаную сумку и принялась искать. Какие-то квитанции, блокнот, паспорт И вдруг наткнулась на фотографию. Она достала её машинально, думая, что это справка.
Это был старый чёрно-белый снимок с заломленными уголками. Молодая женщина в свадебном платье. Лет двадцать пять, может чуть больше. Красивая… и совсем заплаканная. Глаза опухшие, тушь размазана, губы дрожат.
Оксана перевернула фото. На обороте выцветшими чернилами было написано: «День, когда я поняла, что меня никогда не примут. 15 августа 1990 года».
Оксана долго смотрела на эту надпись. Потом на фото. Снова на надпись. 1990-й. Тридцать шесть лет назад. Сейчас Галине Ивановне шестьдесят один. Значит тогда ей было двадцать пять. Невеста. Заплаканная.
Ты нашла документы? Оксана вздрогнула. Галина Ивановна стояла в дверях на костылях.
Я Оксана хотела спрятать снимок, но не успела. Свекровь увидела.
Её лицо мгновенно изменилось. В серых глазах промелькнуло что-то болезненное то ли страх, то ли давний стыд.
Отдай сюда.
Оксана молча протянула снимок. Галина Ивановна долго смотрела на фотографию, потом убрала в карман халата.
Паспорт в боковом кармане. Слева. И ушла.
Ночью третьего января Оксана проснулась от какого-то шороха. Иван спал рядом пересел к ней после отъезда отца. Полина сопела в своей кроватке. Шорох доносился из гостиной.
Оксана поднялась и вышла. В темноте, которую освещала только синяя гирлянда на ёлке, сидела Галина Ивановна. Гипсованная нога вытянута на пуфе. В руках та самая фотография.
Не спится? тихо спросила Оксана.
Свекровь вздрогнула.
Нога ноет… Помолчала. И вообще…
Оксана подошла и села рядом, на подлокотник кресла. Пахло мандаринами и свежей хвоей. Гирлянда мигала синий, жёлтый, синий…
Это вы на фотографии? В свадебном платье?
Долгая пауза.
Я.
Что тогда случилось?
Галина Ивановна заговорила не сразу. Голос её был тихим, глухим, она смотрела куда-то сквозь ёлку.
Моя свекровь. Мать Виктора. Она… она меня сломала. За три года полностью. Оксана затаила дыхание.
Она ненавидела меня с первого дня. Я была не из их круга. Простая девушка с окраины, а они «интеллигенция». Виктор выбрал меня, и она ему этого не простила. И мне тоже. Поучала каждый день. Каждый мой шаг, каждое слово. Я не так варила борщ, не так гладили рубашки, не так воспитывала Костю. Она говорила, что я недостойна её сына. Говорила при нём. При гостях. При соседях.
Оксана слушала и узнавала в каждом слове себя.
Через три года я попала в больницу. Нервный срыв. Пила успокоительное горстями. Руки так дрожали, что не могла налить суп. Врачи тогда сказали Виктору: или она съезжает, или я не выживу. Виктор выбрал меня. Поставил матери ультиматум. Она уехала.
А потом?
А потом её не стало. Через полгода. Сердце… Я не успела… ничего не успела. Ни простить, ни попрощаться. Она оставила мне только это кольцо. В завещании написала: «Невестке, что забрала моего сына». Я ношу его тридцать лет. Каждый день. Чтобы помнить.
Помнить что?
Галина Ивановна наконец посмотрела на Оксану. В свете гирлянд её глаза блестели от слёз.
Я поклялась тогда никогда не стану такой. Никогда не буду мучить жену своего сына. Никогда не разрушу его семью из-за своей ревности.
Она опустила голову.
И сама не заметила, как стала даже хуже.
В комнате царила тишина, только едва слышно потрескивал блок питания гирлянды.
Я слышала твой разговор, сказала Галина Ивановна. На балконе. В тот вечер. Ты говорила, что уйдёшь. Заберёшь детей. Из-за меня.
У Оксаны перехватило дыхание.
Галина Ивановна…
Не надо. Я всё понимаю. Шесть лет я приезжаю и мешаю вам жить. Поучаю, лезу не в свои дела. Мне казалось я же помогаю! Я же знаю, как лучше! Я мать… А на самом деле я просто боюсь. Боюсь потерять Костю. Боюсь, что он выберет тебя и забудет меня. Как Виктор выбрал меня и забыл свою мать. А от этого страха я всё делаю, чтобы это случилось быстрее.
Оксана молчала.
Она не знала, что сказать.
На той фотографии я плачу, потому что за минуту до этого свекровь мне сказала: «Ты никогда не станешь своей в этой семье. Ты чужая и останешься чужой». Я говорила тебе что-то похожее?
Оксана опустила глаза.
Словами нет. Но…
Но я заставляла тебя это чувствовать.
Да.
Галина Ивановна кивнула. Медленно, тяжело.
Прости меня, Оксаночка, девочка моя. Я не хотела. Серьёзно не хотела. Я думала, что я другая. А не заметила, как страх сделал меня такой же.
Они просидели так до самого рассвета. Разговаривали. Молчали. Снова говорили. Галина Ивановна рассказала про Виктора, которого не стало семь лет назад. Про то, как страшно в пустой квартире, когда кажется, что единственный сын забудет, перестанет звонить…
Оксана рассказала про свою усталость. Про то, как чувствует себя «невидимкой» в собственном доме. Про то, как хотела быть хорошей, но всё выходило наоборот.
К утру, когда небо за окном начало светлеть, Галина Ивановна сказала:
Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? Что Полина когда-нибудь выйдет замуж, а я стану для её мужа такой же тенью, какой была для тебя. Это как болезнь, она передаётся по крови. Моя свекровь сделала это со мной, я с тобой. Эту цепь нужно разорвать.
Оксана взяла её за руку. Впервые за шесть лет.
Так разорвите её.
Постараюсь, деточка. Обязательно постараюсь.
Пятого января они готовили вместе.
Нарезай для салата мелче, сказала Галина Ивановна и тут же осеклась.
Ой, прости, доченька. Снова за своё…
Нет, улыбнулась Оксана. Вы правы. Костя любит, когда мелко режут. Покажите, как делаете вы.
Свекровь показала, как правильно солить, как размешивать, чтобы овощи не превратились в кашу. Полина крутилась рядом, таскала кукурузу из банки.
Иван играл в комнате.
Бабушка, спросила малышка, а почему ты раньше не приезжала к нам надолго?
Галина Ивановна посмотрела на Оксану. Та тепло улыбнулась:
Потому что бабушка была очень занята. А теперь будет приезжать чаще. Правда?
Правда, тихо ответила Галина Ивановна.
Если будете звать.
Будем! Обязательно будем!
Вечером Галина Ивановна позвала Оксану к себе.
Сядь, дочка.
Оксана села рядом на диван. Свекровь сняла с пальца то самое кольцо с аметистом, повертела его в руках.
Это кольцо моей свекрови. Единственное, что она мне оставила. Тридцать лет я носила его как напоминание об обиде. О том, что я «чужая».
Она взяла руку Оксаны и надела кольцо ей на палец.
Теперь оно твоё. Только пусть оно напоминает тебе о другом. О том, что всё можно изменить. Старые обиды можно отпустить.
Галина Ивановна…
Мама. Можешь звать меня мамой. Если захочешь.
Оксана хотела что-то сказать, но голос предательски дрожал. Она просто крепко обняла свекровь впервые за эти долгие шесть лет.
За окном падал тихий, пушистый снег, и было странное чувство, будто впервые за много лет такая сказочная погода на Рождество. Елка мерцала огоньками. Из комнаты доносился смех Полины.
И Оксана вдруг поняла: праздники вовсе не были испорчены. Они только-только по-настоящему начались.
Вот так оно бывает в жизни: иногда надо поскользнуться на ледяной ступеньке, чтобы наконец найти путь к сердцу близкого человека. Потому что самые трудные узлы развязываются не силой, а простым «прости меня».
С Новым годом, дорогие наши читатели! Мира и любви всем нам!
А случалось ли вам находить общий язык с человеком именно тогда, когда уже совсем не ждёшь и не надеешься на понимание?