Твои бесстыдные родственники совсем вывели меня из себя. Если завтра они не исчезнут из нашей квартиры, я уйду от тебя, пусть хоть снег в июне выпадет.
Мария бросила сумку на диван, так что она с глухим стуком упала на пол и осталась лежать перевёрнутой, будто мёртвая рыба. Даже не пыталась её поднять. Пальцы дрожали, как пауки при свете фонаря злость, страх, усталость, всё перепуталось в голове, как перепутанное бельё в старой автомате “Вятка”.
Всё. Хватит. Твои бесстыдные родственники меня доконали. Я уйду, если они завтра не утопают отсюда, сказала она чужим, почти мужским голосом.
Иван сидел на кухне, уткнувшись в телефон, будто тот волшебное зеркало, которое покажет ему выход из запутанных снов. В руке полупустая банка “Ярпиво”, губы цеплялись за пену, как за былое. Словно вообще не слышал, как ветер.
Ты меня слышишь вообще? Мария подошла ближе, вдавила ладони в холодную столешницу, словно хотела её сломать. Или тебе в равных долях всё равно?
Слышу, пробормотал он, не отрывая взгляд. Мама одна. Брат один. Куда им?
К Чёрту, к Лешему, хоть к Деду Мазаю с зайцами! Мария взвилась так резко, что лампочка на потолке дрогнула. У твоей матушки квартира на Таганке, между прочим. У Пашки койка в общаге. Пусть туда и катятся парой!
Иван поднял глаза. Глаза тёмные, затонувшие, с проблесками усталого звёздного света. Мария вспомнила, как раньше ему улыбалась, как будто эти глаза могли вскипятить чай. Теперь в них была только мягкая, серая обречённость, словно они давно живут чужой жизнью.
Маш, ну хватит, голос его тонул, как чайная ложка в варенье. Мама болеет, ей нужен уход. Павел временно у нас, он работу-то потерял, сейчас всё сложно.
Временно? Мария коротко рассмеялась, звук её смеха затряс стёкла. Три месяца твои “временно”! Я за рассвет встаю, чтобы хоть раз умыться, пока твоя мама в ванне свою косынку выполаскивает до марли. Вечером прихожу наш диван сросся с Пашкой в одну печальную конструкцию. Он диван, диван он. Жрёт, пьёт “Балтику шесть”, сыплет чипсы, копит мусор у себя как Сусанин. А я уборщица, что ли?
Никто не заставляет убирать, пробурчал Иван, будто говорит не с человеком, а с глиняным петухом.
А ты? развела руками Мария. Ты приходишь в полночь, падаешь на кровать, и горшки сами моются? Ваша матушка? Она всегда с чем-то болеет: давление, сердце, пуд соли на голове. Павел? Он вообще ничего, только пищит, как крыса на футбол.
Иван закрыл глаза, потер переносицу, будто хочет стереть всё происходящее, стереть себя. Этот жест стал ему как родная привычка, и Марии от него было тошно.
Маш, ну не сейчас, сказал он, как будто говорит с чужим человеком на вокзале.
Ты устал, повторила Мария, криво улыбаясь. А я нет? Я каждый день тут живой экспонат из сумасшествия!
Она отвернулась, подошла к окну. За стеклом тёмный декабрь. Ленинградский снежок, сумерки, не вечер, не утро, а как будто Москва укуталась ватником. Машины ползут по проспекту, дома горят чужими огнями, а Мария смотрит, и чувствует себя гостьей в архивах своего жилья.
Четыре года назад они поженились, как будто в запасе было ещё сто. Снимали угол на Варшавском шоссе, Мария жила в коммуналке за Ленинским. Копили на первый взнос, мечтали стать хозяевами хотя бы половины кухни. Мария работала в рекламной конторе до ночи, но старалась, как сапёр. Иван клялся, что будет гнездо, а теперь тут живут Тамара Дмитриевна матушка Ивана, и Павел его младший брат.
Хочешь, поговорю с ними? улыбнулся Иван, будто она ребёнок с разбитым градусником. Скажу, потише пусть.
Потише? Мария повернулась, и в её голосе блеснуло озеро. Мне не нужно тише. Мне нужно, чтобы они уехали. С утра. Понял?
Маш…
Нет. Она шагнула к нему, и он незаметно отступил, будто она стала тигром. Слушай меня как на приёме у психиатра. Либо они уходят, либо я ухожу. Третьего не будет, если только не махнёт Борис Гребенщиков на крыльце.
Иван молчал. Глаза его затуманились, возможно, он почувствовал себя муравьём на мокром хлебе. Только встал, накинул старую олимпийку с логотипом “Зенит”.
Куда ты? спросила Мария.
Пойду пройдусь, подумаю.
Думай, крикнула она ему в спину. До завтра. Или сны сбываются, или разводится метро.
Дверь хлопнула, и тишина простёрлась как зимняя дорога. Марии вдруг стало так пусто, будто весь воздух ушёл через чёрную дыру. Слёзы скользнули, как бензин по лужам, но она стиснула зубы, заставила себя быть не человеком, а памятником.
В другой комнате что-то грохнуло Павел щёлкал пультом, озвучка канала слилась с гулом холодильника. Мария закрыла глаза, зарылась лицом в ладони. Всё вокруг казалось суровой карикатурой на счастье.
Той ночью ей снился Чёрный проспект, по которому бежали бабушки в халатах и держали на руках свои квартиры, как пирожки на праздник. Иван вернулся поздно, лёг на самый край кровати, даже не соприкасаясь с ней. На рассвете Мария обнаружила пустую половину, будто кто-то украл солнце.
На кухне Марии встретила Тамара Дмитриевна. Она сидела за столом у окна, как фотомодель старого журнала “Работница”, спасалась чаем и бутербродом с докторской. Лицо тяжёлое, подбородок упрямый, всё вокруг дыхание дешёвого крема и бабушкиных снов.
Доброе утро, буркнула Мария, проходя к кофеварке как на чужой праздник.
Доброе, ответила та, не двигая ни глазом, ни мыслью.
Молчание повисло плотное, как вата между стенами. Мария засыпала кофе в турку, скребла плиту, будто чистит душу. Тамара Дмитриевна хрустнула огурцом.
Иван сказал, что ты хочешь нас выгнать, вдруг сказала матушка.
Мария замерла, повернулась, как будто в неё попал мороз.
Я не хочу вас выгонять, медленно произнесла она, как героиня на допросе. Я хочу, чтобы вы жили дома. Там, где ваши журавли и ваше отопление.
В моём доме холодно. Власть не даёт тепла.
Поставьте обогреватель.
У меня сердце болит. Мне нужен уход, как собака на даче.
Наймите сиделку.
Тамара Дмитриевна наконец развернулась, взглянула на Марию сверху вниз, будто решала купить её на рынке.
Ты жестокая, сказала она. Я знала это с того дня, когда ты появилась на пороге нашей семьи.
Мария ощутила, будто её сердце стало кусочком льда, но не дрогнула.
Это не ваша семья, отчеканила она. Это моя ипотека, моя жизнь, мои стены. Я решаю тут, как директор автобусного парка.
Иван тоже платит.
Иван муж. А вы его мать. Уже сделали своё дело, вырастили мальчика, теперь прошу отпустите.
Тамара Дмитриевна медленно поднялась, у неё на плечах заиграла музыка “Синие вроде бы цвета”. Подошла к Марии ближе. Пахло дешёвым кремом, кислыми яблоками из осени.
Ты пожалеешь, шепнула она. Иван меня ни за что не бросит. Ты только жена. А жёны как сапоги, пришли и ушли, а мама всегда под рукой.
Мария сжалась, но не сдалась. Развернулась, выключила турку, схватила сумку.
Увидим, сказала сквозь зубы и вышла в туман подъезда.
День прошёл, как будто Мария бродит по платформе, где не ходят электрички. На совещании в агентстве она кивала, писала квадратики в блокноте, но мысли летали к матушке, к Ивану, к злобным семейным ребусам. Коллега Светлана заметила, что Мария как привидение, пожала плечами и пригласила на кофе. Мария отказалась, как старый свитер.
В обед она поехала не в столовую в соседнем доме, а в Мега-Белую Дачу. Надо было хоть ненадолго оказаться там, где нет этого дурдома. Бродила мимо витрин, щупала платья, как будто те куски чужой жизни, трогала сумки, обувь. Не купила ничего, только рассматривала и забывалась.
Зашла в кафе, заказала капучино и журчащий круассан. Села у окна, глядела на народ. Девушки с колясками, студенты на самокатах, пенсионерки с авоськами ползли по земле, как сонные червяки. Все куда-то мчались, решали свои задачи, а у неё под кожей чесалась тоска.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ивана: “Вечером поговорим. Не исчезай”.
Мария не ответила. Допила кофе, отдала две сотни рублей официанту, вышла в зимний город.
Вечером она вернулась во тьме в квартире звенел свет, из кухни доносился шум, голос вроде Тараса Бульбы комментировал футбол. Мария разулась, прошла в гостиную.
За столом сидели все трое: Иван, Тамара Дмитриевна, Павел. Перед каждым котлеты, салат, пьяные конфеты из “Красного Октября”. Семейный ужин, только не её.
А, пришла, Павел хрюкнул, не отрываясь от тарелки, как будто у него новый день рождения. Молодой, тощий, бородка как паутина, взгляд сонный.
Иван встал.
Маш, садись. Давай всё обсудим.
Обсуждать нечего, ответила Мария, не двигаясь.
Ну… ситуация же. По-человечески.
Она взглянула на него, на Тамару Дмитриевну, у которой лицо было, как у памятника у Шуховской башни.
Обсудим? ухмыльнулась Мария. Я сказала: завтра их тут не будет или я ухожу. Всё.
Мария, не горячись, Иван приблизился, протянул руку, но Мария оттолкнула.
Какой компромисс, Ваня? Я хочу жить с тобой. Только с тобой и с пятой точкой на этом диване!
Но они не навечно…
Уже три месяца! выкрикнула Мария. Павел новый диван. Тамара Дмитриевна вечный гость!
Матушка аккуратно убирает вилку, вытирает губы салфеткой, будто готовится к премии “Мать года”.
Девочка, уступать надо уметь. Семья это терпение, назидательно сообщает она.
Кто вы, чтобы учить меня, как жить в моей ипотеке?
Я мать твоего мужа.
Мне всё равно! Вы оккупировали жильё! Как будто вы комитет бабушкиных революций.
Мария! Иван повысил голос, из груди вылетело воробьиное “Успокойся!”
Не смей мне указывать! взорвалась Мария. Ты на чьей стороне?
Он замер, как троллейбус в бурю. Молчал. Молчание резало воздух, будто ножом по батону.
Поняла, выдохнула Мария, словно спустила пар. Я теперь всё поняла.
Она пошла в спальню, достала дорожную сумку, начала складывать вещи. Руки её работали сами, как у сборщицы яблок: джинсы, свитер, зубная паста, духи. Иван стоял в дверях.
Куда? голос его был как хлопья под молоком.
К Оксане, коротко бросила Мария. Переночую там.
Маш, не надо…
Надо. Я подумаю кое о чём.
О чём? он попытался схватить за плечо, но она отвергла.
Иван, ты любишь свою маму и брата больше, чем меня?
Он не ответил.
Мария освободилась, застегнула молнию, вышла. В коридоре догнал Павел.
Слышь, почёсывал он затылок, мы ж ничего тебе особо не мешаем.
Мария остановилась.
Павел, если завтра ты не уедешь, все твои ботинки и носки уедут в мусорку без права переписки.
У парня взгляд погас, он был как заяц перед “Жигулями”.
Ты серьёзно?
Серьёзно, как зима.
Мария хлопнула дверью, вышла на лестницу, где пахло гренками и чужими собаками. Дыхание сбивалось, сердцебиение быстрое, будто в ней завёлся медведь. Она сползла к стене, посидела. Вернуться назад не хотелось даже в кино.
Телефон визжал Иван писал, звонил, умолял вернуться. Мария выключила звук и шагнула вниз.
Оксана жила в центре, в старой сталинке с рассыпчатой штукатуркой, с полом, который трещал при каждом шаге, как репейник в ноябре. Встретила её, не задавая вопросов, дала тапочки и сказала: “Ша! Садись, чай с коньяком”.
Коньяк, прошептала Мария, рухнув на облезлый диван.
Оксана принесла бутылку “Три звёздочки”, включила любимую музыку, устроилась рядом. Вслушивала каждую жалобу про свекровь, про Павла, про Ивана, который стал чужим. Мария перескакивала с темы на тему, сбивчиво, как в плохом сне, но Оксана лишь наливала коньяк и кивала.
Страшно не то, что одна, Мария допила стакан, плечи расслабились, напряжение сползло, как кошка с окна. Он не защищал меня. Молчит, когда свекровь плюёт. Пусть брата жалеет, но меня?
Мужики тут всегда маменькины. Только одни шифруются, другие в открытую, сказала Оксана, будто читает советскую инструкцию.
Ты знаешь, он слабак. Прямо слабак… впервые за весь вечер Мария сказала это вслух, и от этого стало легче.
Оксана подлила ещё коньяку.
Так что дальше? Развод?
Наверное.
Квартира на кого?
На двоих, в ипотеке. Половина моя по любому суду.
Ну вот, всё делится. Продадите, поделите рубли пополам, разъедетесь на две планеты.
Марию накрыла мысль: новая жизнь, однушка на окраине, работа, где она одна как ёж под шапкой. Тридцать два года и снова на старт.
Или, продолжила Оксана, поставь ему ультиматум, как на диспансере. Либо родственники на выход, либо ты разводной ключ.
Уже ставила.
Значит, стой как Ленин на броневике. Не звони, не возвращайся пусть помучается. Когда-нибудь до него дойдёт, что потерял не только тапочки.
Мария кивнула, внутри стало холодно, но решительно. А вдруг не дойдёт? А вдруг для него мама важнее?
Ночью был сон: Мария каталась на диване в огромном пустом вагоне метро, а двери там открывались в квартиры с бессмертными мамами, и никто из них не хотела её впускать.
Телефон двадцать три пропущенных от Ивана, пять от незнакомого номера. В голосовой почте звучал голос мужа, отчаянный и жалкий: “Мария, возвращайся. Поговорю с мамой. Всё решим. Прости…”
Она стерла сообщение, выключила телефон.
На рассвете звонок в дверь вырвал из сна. Оксана ушла, на столе записка: “Кофе в турке, хлеб в холодильнике, держи хвост пистолетом”. Мария набросила халат.
На пороге Тамара Дмитриевна в парадном пальто, завязанном платке, туфлях с каблуком и лицом победителя “Минута славы”.
Можно войти? спросила она.
Нет, сказала Мария. Говорим здесь.
Свекровь сложила руки, как барыня с икры.
Ты рушишь мою семью, резко бросила она.
Мария рассмеялась. Смех колючий.
Я? Это вы у нас оккупант, отравляете воздух и настраиваете Ивана против меня.
Он мой сын. Он должен вокруг меня прыгать, как зайчик на весну.
Можно заботиться и за деньги, и за вызовы, и за чай но не жить вечно на шее молодой семьи!
Молодая семья, передразнила матушка. А что толку без детей? Карьера да карьера, а внуков не видать!
Мария почувствовала земля под ней провалилась. Эта тема как игла в сердце, они пытались, но врачи московские разводили руками: лечение, время… А свекровь только капает, будто краник с грязной водой.
Не ваше дело, процедила Мария еле слышно.
Ещё как моё! Нужны внуки а ты чистишь зубы и строишь карьеру!
Уходите. Сейчас.
Или что? матушка приблизилась, опять запах крема, кислых яблок, ночных чулок. Антон не выгонит, меня никуда не денешь. Ты истеричка, как сказал он, а я настоящая мама. Найдёт себе послушную жену с борщом и сыном.
Мария захлопнула дверь перед этим парадом, чуть не выбив в ней глазок. Тамара Дмитриевна отскочила, как коза на рынке.
Пожалеешь! донеслось, будто с другого этажа. Пожалеешь!
Мария прислонилась спиной, скользнула на пол, обхватила колени. Руки тряслись, рот пересох, слёзы как солёные огурцы на тёплом стекле.
Телефон заорал через десять минут. Иван.
Мария хотела сбросить. Но любопытство взять вверх ну, последний раз.
Алло.
Маша, мама сказала, что ты ей нагрубила. Как ты могла?
В этот момент всё внутри остановилось, словно кто-то выключил свет.
Как я могла? повторила Мария тихо, как снег. Иван, твоя мама пришла в чужую квартиру, устроила скандал, а ты меня спрашиваешь?
Она же переживает…
А мне плевать! взорвалась Мария. Абсолютно плевать на ваши семейные переживания! Вы разрушили мою жизнь, вы отняли у меня мужа!
Никто ничего не отнимал. Ты сама всё это нагнетаешь на ровном месте.
На ровном месте? смех Марии был как ветер среди сухой травы. Оставайся с мамочкой. Купи ей новый диван, разрисуй стены. А я завтра же подаю на развод.
Маша…
Всё. Я устала, как старый троллейбус в дождь.
Она бросила трубку, отключила телефон.
Впереди разлука, продажа квартиры, новое начало. Страшно, как переходить проспект ночью. Но оставаться там невыносимо.
Три месяца спустя районный суд на Щукинской. Мария в коридоре, листает бумаги: свидетельство о браке, банковские справки, опись имущества. Всё вокруг шелест, буквы, фигуры, как из сталинских снов.
Иван сидит напротив, исхудавший, опустив голову, костюм висит мешком. Рядом, как тень мамы, Тамара Дмитриевна, нарядная, с победными сумочками.
Дело Сизовых, объявляет секретарь. Заходим.
Судья женщина в очках, ведёт дело, как ведёт поезд по кругу. Мария слушает монотонно, как будто её вообще нет. Когда-то тут была семья. Теперь квартира и рубли.
Ответчик согласен с расторжением брака?
Да, говорит Иван.
Претензий по разделу имущества нет?
Нет.
Всё быстро, банально, ни слёз, ни театра. Отпечаток в паспорте, подписи, никаких криков. Квартира уходит на продажу, деньги делятся, жизни расходятся, как зимние дороги.
На крыльце Мария оглянулась. Иван курил, один. Мама исчезла даже отсюда. Он поймал её взгляд, шагнул.
Маш…
Не надо.
Прости. Я всю эту кашу затеял, всё испортил.
Мария посмотрела на него, на этого усталого мужчину, не доросшего до весны.
Да, сказала она, и в голосе была финская тоска. Испортил.
Развернулась, пошла к метро, как будто станет легче на третьей остановке. Под ногами мокрый асфальт, в голове пустота, ни боли, ни злости.
Свобода пахла дизелем, дождём и мокрой газетой. Впереди однушка, новая работа, одиночество. Своя тишина, без нежданных гостей, без вечного мусора, без ощущения чужой жизни.
Мария достала телефон, написала Оксане: “Всё. Свободна”.
Ответ пришёл немедленно “Отметим?”.
Мария впервые за много месяцев улыбнулась и ответила: “Конечно”.
