Пока мой муж работал вахтой на Сахалине, я солгала ему о том, чьим на самом деле был наш сын, даже не подозревая, к чему это приведет.
Тайна всей жизни
Тётя Галя, правда, что у тебя с Петей так и нет детей? спросила однажды соседка Валентина, перегнувшись через старенький забор.
Я вжала в руки пустое ведёрко и опустила глаза.
Ну, Господь не дал, тихо ответила я, пытаясь звучать спокойно.
Меня всегда коробили подобные разговоры. В нашей деревне тема детей всплывала так же часто, как обсуждение урожая. Вот только урожай в тот год был отменный, а вот с детьми не у всех.
По вечерам я часто присаживалась на крыльце ветхого дома, глядя на закат, и думала о Пете. Он уже почти два года работал вахтовым методом на нефтяных месторождениях на Дальнем Востоке. Всё ради того, чтобы у нас на столе были не только картошка с грядки да солёные огурцы. Каждый раз перед отъездом я целовала его гладко выбритую щёку и шептала:
Возвращайся скорее.
А он улыбался своей косой улыбкой:
Конечно, Галь, и глазом не моргнёшь уже буду дома.
Но время без него тянулось невыносимо долго. Мне тогда было тридцать и, казалось, на плечах у меня лежит весь мир. Особенно остро всё ощущалось, когда дети соседок носились по двору. У Ларисы справа только что родился третий, у Кати слева на подходе близнецы. А я только полола свою календулу, делая вид, что мне этого достаточно.
Мы с Петей пробовали завести ребёнка не один год, но что поделать не судьба.
В ту ночь бушевал настоящий ураган ливень барабанил по крыше так, что казалось, дом не выдержит. Меня разбудили какие-то странные звуки. Сначала подумала, кот шалит, но потом услышала крик младенца тонкий, заливистый.
Открываю дверь и обомлела.
Прямо у порога, в старом ватном одеяле, лежал ребёнок громко плакал и сучил ручками.
Господи! промолвила я, осторожно взяв кроху на руки.
Мальчишка, месяца три от роду, не больше. Щёки красные от плача, глазки сжаты в крошечные складки, кулачки напряжены. Рядом валялся потрёпанный плюшевый медвежонок насквозь промокший.
Я прижала его к себе, сердце бешено билось.
Тише, малыш, тише бормотала я.
Утром первым делом кинулась к доктору Николаю. Он знал наши беды.
Галя, ты уверена? мягко спросил он, не осуждая, лишь с пониманием глядя на меня.
Николай, помоги с бумагами Пусть все думают: это наш сын. Петя всё равно далеко никогда не узнает
А совесть твоя?
Хуже моей совести с пустыми руками быть не может, горько ответила я.
Пять месяцев пролетели молниеносно.
Я назвала кроху Мишей. Он быстро рос, гулил, улыбался. У него ямочка на правой щеке появлялась, когда он смеялся.
Я ждала Пети, готовилась к его возвращению, будто к главному событию жизни: отмыла весь дом, испекла его любимые пирожки с капустой, новые занавески повесила.
Когда услышала его голос во дворе, у меня подкосились ноги.
Галяшка!
Он влетел в дом загорелый, похудевший, но всё тот же.
А это ещё кто тут у нас? остановился у люльки, глядя на Мишку.
Мишка распахнул глазки, широко заулыбался, и та самая ямочка на щеке будто привет папе.
Петя с трудом выговорила я, задыхаясь. Это наш сын Я о беременности узнала уже после твоего отъезда. Он чуть раньше положенного времени родился Прости, что не сказала сразу. Боялась.
Петя долго молчал. Потом вдруг улыбнулся:
Наш сын?.. Галь, иди сюда!
Он поднял меня и закружил по комнате.
Мишка засмеялся, глядя на нас, а я не удержалась слёзы потекли по щекам: и радость, и страх смешались.
Годы шли.
Петя нашёл работу на местном лесоперерабатывающем заводе больше не уезжал. Сыну души не чаял и скворечники мастерили, и старую мотоцикл чинили, и на рыбалку ходили вместе.
Но чем старше становился Мишка, тем чаще ловила я задумчивый взгляд Пети.
Особенно когда Миша исполнилось двенадцать.
Галяшка задумчиво сказал за ужином Петя, наблюдая за сыном. А чего это он такой смуглый-то? Мы ж с тобой оба белокожие В роду, вроде, никого такого.
Руки мои затряслись.
Да, наверное, в дядю Сашу. Помнишь, я рассказывала, у меня кузен был?
Ну да может, кивнул Петя, но я видела с той поры он всё пристальней поглядывал на сына.
Каждый год этот страх только разрастался.
Когда Мише стукнуло пятнадцать, он серьёзно заболел три дня жар, под сорок. Петя хотел вести его в Кемерово, в областную больницу, но наш доктор отговорил мол, поезжать опасно.
Я ни на шаг не отходила от кровати.
Одна страшная мысль вертелась в голове: а вдруг понадобится кровь? А вдруг начнут спрашивать про наследственные болезни?
Но всё обошлось. На четвёртый день Миша открыл глаза и попросил воды.
И тут я поняла: да всё равно, чья в нём кровь. Он мой. Своего роднее быть не может.
Когда Миша отметил двадцать пятилетие, я уже не могла держать это в себе.
На семейном ужине, дрожащими руками я вдруг сказала:
Мне нужно вам кое-что рассказать
Все замолчали.
В ту самую ночь двадцать пять лет назад каждое слово давалось с трудом. Я нашла у порога младенца.
Рассказала всё откровенно.
Петя вскочил, аж стул опрокинулся.
Двадцать пять лет выдавил он. Двадцать пять лет ты от меня скрывала?!
Он ушёл.
А Мишка
Мама, вдруг сказал, да какая, правда, разница, как я в этот дом попал? Ты моя настоящая. Всегда была.
Я расплакалась.
Петя вернулся вечером.
Сел рядом на крыльцо, долго молчал.
Помнишь, как он чуть не утонул в двенадцать? Помнишь, как пятёрки домой таскал? Как в армию его отправляли?
Я кивнула.
Как он оказался у нас, не так важно. Главное он наш сын.
Я опять не сдержалась и разрыдалась.
А утром жизнь продолжилась только теперь без секретов. Потому что не кровь семью делает, а любовь.