Без адреса
Любовь Ивановна ненавидела слово «бомж». Оно резало ухо, было шероховатым, будто наспех выброшенным из окна автобуса. Она не была никаким бомжом. Она была человеком, потерявшим свой адрес человеком, стёртым аккуратным движением с городской карты, как ненужная метка на школьной доске.
Прошлая жизнь казалась ей теперь словно выцветший сон. Детдом серое, пропахшее капустой здание на окраине Костромы. Потом сразу после окончания школы дорога на машиностроительный завод: сперва ученица, потом оператор на сборочной линии. Гул металла в цехах, вечная индустриальная копоть под ногтями. Первая, безрассудная любовь Коля. Он погиб под погрузчиком прямо на их участке. Похороны в слякотном ноябре, после которых для неё будто погас свет.
Много долгих лет одна в заводском общежитии. И потом Степан. Уже немолодой, немногословный, трудяга, с натруженными ладонями и уставшими глазами. Он вошёл в её жизнь с тихим, каким-то естественным спокойствием. Их свела вместе усталость и одиночество двух людей как два островка в общем холодном море.
Степан не заговаривал о росписи. «Нам это зачем, Люба? говорил вечерами, наливая ей чай в свою облезлую кружку. Разве это главное? Мы с тобой и так семья». И она верила ему всем сердцем, отвыкшим от ласки. Со временем сама стала считать штамп в паспорте пустяком.
Жили у Степана, в низеньком доме у самых железнодорожных путей в пригороде. Дымила печка, во дворе росла полынь, за окном они посадили сирень, и во всём ощущалась простая, тихая свобода. Вместе ремонтировали крышу, красили стены, копались в огороде. Жизнь шла по рабочему расписанию: утром вдвоём на работу, вечером возвращались с усталыми, но довольными лицами. В их доме всегда пахло щами или свежим хлебом. Это было её маленькое государство, выстраданное и настоящее.
Пока у Степана внутри не поселилась та страшная, чужая тень. Он таял на глазах за полгода, как свечка. Всё чаще молчал, смотрел в пустоту. Врачи вынесли свой хмурый приговор. Она ухаживала за ним до последнего: выносила судно, варила супы, которые он уже не мог есть. А потом его не стало. Осталась разъедающая тишина в холодном доме и терпкий запах лекарств даже грохот проходящих поездов её не перебивал.
В этой тишине, будто в цепких болотах, однажды раздался глухой стук в дверь. Сухой, выдержанный, раздражающий. На пороге стояли его племянник Алексей гладко причесанный, с лицом городского жителя, и его жена Лариса тугая химическая завивка, прорезающий взгляд. Они пахли духами и чем-то чужим.
Поначалу вели себя почтительно: помогли устроить похороны, принесли пакет с продуктами. Любовь Ивановна в оцепенении принимала их, как простое формальное прощание.
Через неделю пришли снова уже с бумагами. На принтере «завещание», подпись, которую она с трудом узнала не его почерк. «Дядя всё оформил на нас…» бросил племянник, глядя мимо. «Он понимал, что вы ему не родня». Она молчала не кричала, не просила. Только посмотрела на фотографию: их двое, на фоне сирени. Лариса сдернула: «Фото не документ. По закону вы никто. Чужая женщина…»
Дали три дня. Три дня она ходила дома, будто во сне; не плакала, не суетилась. Детдом приучил: слёзы экономь, толку нет. Сложила в дорожный саквояж документы, фотографию, подаренный Степаном тёплый платок, его кружку с облезлым медведем. Всё остальное их: мебель, посуда, шторы, которые сшила сама. Дом уже был чужим, а не её крепостью.
Через трое суток приехали на машине. Вынесли саквояж на крыльцо. Алексей уткнулся в телефон, не смотрел ей в глаза: «Ну вы же понимаете, тётя Люба, нам тоже жить где-то надо…». Лариса чётко: «Ключи. От всех дверей».
Молча положила связку ключей на ступени и, не оборачиваясь, ушла. За спиной щёлкнул замок не хлопнула, а именно щёлкнула дверь. Этот звук будто разрезал её жизнь пополам.
Не стали везти даже на вокзал вышла сама, по сырой, серой дороге вдоль железки. Под моросящим осенним дождём шла, боясь оглянуться, таща саквояж наперевес. Ноги будто сами несли к станции туда, где всегда были люди, где могла затеряться.
Вдоль рельсов шли поезда, разрезая вечер бурым светом окон, за которыми люди возвращались домой. К своим семьям, к столу с ужином у всех был адрес. У неё остался только саквояж, где внутри глухо цокала об стенки Степанова кружка.
Просто женщина у железной дороги. Человек без адреса.
На вокзале пахло тухлым табаком, ржавым железом. Свет слепил глаза, всё вокруг ревело и суетилось. Она спряталась в тени за колонной и просидела первую ночь, уткнувшись головой в свёрнутый платок. Не спала просыпалась от крика, от шагов полиции, но её не трогали: таких женщин с узлами здесь десятки.
Вторую ночь нашла угол за поломанными креслами там хоть не было людского потока. Закинула платок на плечи, заснула от усталости, трусцой пронося в голове один и тот же страх щелчок замка, пустой дом, холодные рельсы. Обыскивала в кармане ключи, которых больше не было.
К утру третьего дня постепенно оживал инстинкт воспитанницы детдома: выжить задача одна. Вспыхнула тусклая мысль: заводское общежитие. Тот самый дом, где прошли лучшие годы. Там были знакомые стены. Хоть и не было надежды, но было направление по жизни.
Шла туда пешком. Серые многоэтажки встретили видом пустых окон район изменился, людям стало некогда здороваться. На вахте молодая девушка с нарощенными ресницами, уткнутая в телефон.
Мне бы… Я раньше тут жила, работала на машиностроительном, еле слышно начала Любовь Ивановна. Место хотя бы на пару ночей…
Девчонка скользнула сверху вниз: плащ, усталое лицо, потрёпанный саквояж.
Тут только для работающих. По пропускам. А вы кто? Пенсионерка, что ли? В собес идите или куда-нибудь…
Любовь Ивановна попыталась открыть рот, что-то сказать: «Я всю жизнь…» но не смогла. Для этой девушки её былая жизнь ничего не стоила.
Склонив голову, вышла наружу. Лавочка напротив: старая, потрескавшаяся, когда-то зелёная. Вечерами здесь сидели парочки, хихикали. Сейчас пусто. Она села медленно, саквояж рядом, солнце билось прямо в лицо.
Закрыла глаза, вслушиваясь в глухой шум улицы, в голос по радио из окна, в крик воробья. Всё казалось чужим. Не ощущала ни будущего, ни страха только жёсткие доски под спиной и отчётливую пустоту.
Долго сидела так. Солнце ушло за крышу соседнего дома, поднялся морозный ветерок. Проснулся голод: некогда слабое сосание стало требовательным зверем. В кошельке лежали сбережённые рубли остаток пенсии, её последняя ниточка. Теперь их больше не было смысла беречь.
Любовь Ивановна с трудом встала, поёжилась и отправилась в знакомую «Пятёрочку» на углу. Магазин не изменился: тот же запах хлеба и колбасы. Взяла скромную булку и минералку на большее не хотелось тратить. Вернулась на лавку, разломила хлеб бережно, по старой привычке, жуя медленно, с достоинством. Чёрствый хлеб был вкуснее кекса. Минералка мгновенно взбодрила.
Вечер. Фонари, разбитое стекло над входом. Любовь Ивановна натянула на голову платок, прижалась в угол лавки, готовясь переночевать. Всё одно и то же: «Что дальше? В вокзал обратно? Или к теплотрассам, куда многие теперь прячутся ночами?..»
Из темноты, сквозь сквер, послышался тихий, шаркающий шаг. Пожилая, полноватая женщина в теплом платке и длинном пальто, тащила за собой телегу с продуктами. Проходила мимо лавки, задержала взгляд и вдруг резко обернулась, не веря глазам.
Люба?.. Господи, Любовь Ивановна? Это ты?
Голос хриплый, но родной, до боли знакомый. Люба медленно подняла глаза: в свете фонаря полное лицо с теплыми морщинами, знакомая смуглая щека.
Зинаида. Та самая Зинка с конвейера. Соседка по заводу, подруга совмещения, когда-то ночи напролёт сплетничали на кухне. Не виделись лет десять, случайно встречались только в поликлинике.
Любовь Ивановна вскрикнула беззвучно, кивнула, сжимая в руке хлеб. А из высохших глаз медленно выкатились слёзы.
Зина села рядом, прижалась плечом. Она ничего не расспрашивала. Молча посмотрела на саквояж, на остатки хлеба, на выражение безнадёжности в глазах.
Любка… выдохнула тихо. Как тебя судьба сюда занесла…
Любовь Ивановна едва сдерживалась, чтобы не расплакаться при ней как двенадцать лет назад, после смены.
Пойдём, мёрзнешь. Видно замёрзла, не ела, лезь ко мне. Я одна в своей двушке. Хоть чайку напьёшься.
Зин… мне неудобно…
Да перестань, вдруг резко и привычно по-заводскому отчеканила Зина. Мы с тобой полжизни отработали плечом к плечу. Мне что, адрес твой нужен? Я свою Любку всю жизнь по походке узнаю. Пошли.
Взяла Любу под локоть, помогла подняться, закрепила саквояж на своей тележке. Повела через двор, не спрашивая лишнего.
Зина жила тут же, в послевоенной «хрущёвке» на первом этаже. Пахло как когда-то у Любы: щами, чаем, простыми блюдами. Смахнула с дивана плед, поставила чайник. Подогрела густые щи, нарезала хлеба, всучила тапки, посадила на кухню.
За чаем Зина молчала, только кивала своей широкой, надёжной головой. Лишь спросила тихо, когда тарелка была пуста:
Стёпа твой… ушёл?
Да… кивнула Любовь Ивановна. А дом… родственники его…
Всё, молчи, перебила Зина. Знаю я всю эту песню. Ты теперь у меня. Диван старый, зато мягкий. Спи.
Так просто, без крика и патетики, Зина взяла её под крышу дала не приют, а надежду. Чай, подогретый ужин, ворчание про цены в магазине всё это давало ощущение мира, который у неё пытались забрать бездушные бумаги и чужие законы.
Через неделю Любовь Ивановна снова стала просыпаться по будильнику, как прежде, в семь. Слышала скользкие шаги Зины на кухне, запах кофе и сибирских пирожков. Мир, сузившийся до размера вокзальной скамейки, теперь расширялся: комната, кухня, двор…
Однажды вечером, когда Зина вязала носки у телевизора, Люба прошептала:
Я думала, всё конец. Что меня, как пустую бутылку, можно просто выбросить…
Зина не отрывалась от вязания:
Бутылку на переработку. А ты человек, Люба. Бывает, устаёшь, надламываешься. Не железные мы. Но рука друга крепче любой печати.
Так и было: не законы, не постановления подруги, коллеги, соседи это и есть тот самый крепкий якорь, не отпускающий даже тогда, когда большие механизмы государства молча отвернулись.
Дорога к прежней жизни только началась. Но первый, главный шаг был сделан там же, на старой деревянной лавке у общежития: когда одна женщина увидела в другой не чужую, а свою Любу, и сказала: «Пойдём, родная».
