Самые родные
По мнению сидящего за столом врача, Вера Петровна была словно огромная жаба тяжелая, расплывшаяся, с шеей, которая надувалась при каждом вдохе. Кто только ни уговаривал её заняться здоровьем все напрасно, Вера Петровна только рукой махала.
Ну что вы мне про операцию голову морочите! Вы сами понимаете, какая операция?! У меня же огород, дача, картошка ещё в земле, всюду дела невпроворот! Какая тут, к чёрту, операция? Как к вам попадёшь так из больницы потом не вытащишь. А Люсию мою куда? Вот куда мне её девать?
В этот момент обычно в кабинет вбегала крепкая невысокая Люся две русые косы, платье то шерстяное, то ситцевое, в зависимости от погоды; сапожки или поношенные туфельки, всегда чуть великоваты. Люся стояла молча, уткнувшись взглядом в пол, а Вера Петровна огрела её своей большой ладонью по плечу.
Куда мне её? В детдом? Спасибо, уже пытались! Не надо мне ваших бумажек, ничего я подписывать не собираюсь, в этом я совсем ничего не понимаю. Пошли, Люся, нам некогда тут лечиться! До свидания, докторша Айболитова, мы пошли. И не тянулся чужое это! Вера Петровна хлопала по руке Люсину, когда та пыталась потрогать статуэтку на докторском столе. Затем с усилием поднималась, опираясь на стол широкой пухлой ладонью, похожей на дремучее тесто, с короткими пальцами и немыслимо алыми ногтями.
Стол скрипел, эхом отзывались суставы и Верины колени, за ними хлопала дверь, и врач облегчённо вздыхала. Веру Петровну боялись почти все уж очень она производила внушительное впечатление своим видом.
Шла к выходу Вера, оглядывая коридор по-хозяйски, мощная, уверенная, ни капли страха в глазах. Люся шла следом, как малек за матерью, сжимая ушибленную руку, но без обиды и боли только лёгкое недоумение. Привычка? Терпение? Или толстокожесть? Это уж Люсина тайна.
Так! Вера резко остановилась, сжала губы и хмуро свела брови. Раздумывая, затем схватила Люсю за руку и зашептала:
Вот, возьми, занеси докторше. Скажи, передала ей от всей души спасибо, Вера Петровна говорит, за заботу, но на операцию сейчас никак нельзя. Поняла? А ну, живее! Бог внучку дал да не от мира сего, разгонишься снесёшь полдома, а то замолкнет и в свои думы уйдёт не дозовёшься.
Вера Петровна развернула Люсю лицом к коридору, подтолкнула в спину.
Девочка не спорила, пошла назад, к только что покинутому кабинету.
Постучи, Ленца! крикнула Вера Петровна вслед. Девчонка! Всё учу да без толку, будто с гуся вода…
Недовольная, Вера высматривала, куда бы сесть в переполненном коридоре; люди вежливо подвинулись, уступили место. Она села на лавку, протёрла лоб носовым платком, губы её едва заметно дрожали, и сердце бухало в груди тяжёлым и низким эхом.
Вера Петровна не вызывала до того, чтобы её презирали.
Да, крупная, одетая в балахоны, с ногами-столбами. Но не жуткая, нет. От неё пахло добротно чистое бельё, аккуратно выглаженное, старые, но вычищенные ботинки.
Ноги у меня проблемные, объясняла она, если кто особенно внимательно разглядывал её обувь, неуместную в летнюю жару. А что на них налезет, если кости все в стороны? Раньше-то меня мать еле выносила, родилась весь больная. А потом здоровой стала! Всем показала!
И Вера неизменно показывала кулак, хорохорилась перед собеседниками.
И танцевала, и пела, чего только не делала! Только глаза да щитовидка теперь… вдруг становилось ей себя жалко, она всхлипывала, вытирала глаза краешком платка, а потом начинала ругаться по привычке.
Да что вы меня хороните?! Моду взяли болячки мои копать! Идите бы лучше сами в поликлинику! А мне болеть некогда Люсю растить надо, учёбу ей(это раз), замуж надо выдать(это два)! А вы операция, операция…
Врач, к которому обращалась Вера Петровна, не знал, что ей ответить она всегда оставляла за собой последнее слово.
Сегодня уйти не получалось: ждала Люсю, а та в кабинете всё не появлялась.
Что она там засела? Люся! Люся, домой марш уже! голос Веры разорвал тишину коридора, уборщица испуганно выглянула из-за угла с намотанной на запястья тряпкой.
Тише, в больнице вы! попытались шикнуть, но наткнулись на ледяной взгляд Веры тут же все притихли.
А Люся в этот момент, переминаясь с ноги на ногу, стояла перед врачом Еленой Андреевной Соловьёвой. Та смотрела на девочку со смесью жалости и сострадания.
Это за заботу и участие спасибо вам огромное, Люся передала Лене коробку конфет. Но она никак не может лечь у нас скоро выкопка картошки, страсть что творится, если не поспешим соседи выкопают. Завтра поедем, всё наладим.
Елена Андреевна поражённо рассматривала Люсю.
Это ты? Тебе бы книги читать, учиться, а не картошку копать! Скажи, девочка, кто тебе Вера Петровна? Возьми конфету, мне, знаешь, противопоказано, а ты бери! женщина открыла коробку, кивнула, но Люся отказалась.
Мне нельзя. Баба Вера будет ругаться, пояснила девочка. А так она мне просто бабушка, как есть.
Постой ты ведь Люся, да? Хорошее имя. Она хорошо с тобой обращается, не обижает? не унималась Лена.
Ну, бывало, Люся задумалась, вспоминая. Но если и ругнёт по делу. Баба Вера сердобольная, просто за всех всё переживает, вот и бывает голос повысит. А всё, что я сказала про рукоприкладство неправда. Напишите на бумажке, что делать надо, какими справками обзавестись, а то вы у нас новая, раньше был Александр Михайлович, он с бабушкой общий язык находил, а вы не переживайте у неё характер тяжёлый, но сердце доброе Люся покачала головой. Ладно, спасибо, что переживаете. До свидания, мне пора
Люся ушла, оставив Елену Андреевну задумчиво глядеть вслед и надо ли вообще искать подход к таким людям? Всё равно Вера Петровна самостоятельный человек, пусть сама решает, когда ей лечиться.
Что там так долго? Проблемы? Врач что наплела? набросилась Вера Петровна на Люсю, как только та вышла.
Дай Бог, чтобы врач не забила Люсиной голове мысли о госпитализации, а то ведь будет теперь пилить как профессор, прямо как доктор Преображенский, а Веру словно её верный Шарик куда-то гонит…
Никто мне ничего не плёл. Спрашивала, хорошо ли ты со мной. Пошли уже домой! А бабуль, нам же стирку ещё делать! Люся сунула бумажку с рекомендациями в карман сарафана, перехватила Верин авоську, закинула на плечо и двинулась к выходу.
Хорошо ли обращаюсь! Вот ещё! ворчала Вера, ковыляя за внучкой. Постой! Ответь, что отвечала? Авоську верни!
Догнав Люсю, повернула к себе, глянула прямо в глаза:
Ну?
Ничего не сказала лишнего! Люся надула губы. Всё, бабуль, пошли, сколько можно меня расспрашивать! Кому мы нужны… На выходе придержала дверь: Держу, иди осторожно. Жалко, что Александр Михайлович на пенсию ушёл…
На улице Вера, прищурив выцветшие глаза, гнала внучку к остановке, тяжело вздыхая:
Вот умеют же к чужому лезть! Помочь бы пришли, а так жить только мешают!
Весь путь домой Вера ворчала и переживала. К вечеру тревога отпустила, и они с Любочкой, прижавшись друг к другу на тахте, тихо затянули «Во поле берёза стояла». Вера плакала, Люся вздыхала. Ведь жизнь её как быстрая река в разливе: и бурлит, и уносит А рядом ручеёк Люси едва заблестел, только силу набирает. Хватит ли у бабушки сил вот о чём думала она ночью, ворочаясь, вставая попить воды и искоса поглядывая на внучку.
Утром, чуть свет, утрясли картофельный вопрос отправились в электричке на дачу, чтобы успеть до потока дачников.
Люся, пошли быстрее! Задержишься одна останешься! командовала баба Вера с кухни, не заботясь о том, что воскресенье, соседи ещё спят. Всё, без завтрака идёшь!
Вера захлопнула за собой дверь комнаты.
Баба, я уже! Я косу заплетала! доносилось с задворков.
Ну до чего ж допрыгаетесь, Вера Петровна! высунула из соседней спальни голову в бигудях Инга Николаевна. Ополоумели! Ребёнка не кормишь! Моя комната будет, увидишь! На двух стульях не усидишь, жабья твоя душа!
Вера скалится в ответ:
Собака лает караван идёт, Инга Николаевна! За картошкой больше не приходи, свою сама копай. А про сына своего, Ваньку, вспомни я не забыла, куда вы его дела…
Инга Николаевна зашипела и хлопнула дверью, а Вера только фыркнула.
Люся слушала крики бабушки из-за двери, обняв себя за плечи. Было страшно но только с бабой Верой не страшно ничто. Она настоящий утёс.
Инга, раздражённая, трясла бигуди, кряхтя на весь этаж:
Прочь с моих глаз! Пойдёте сегодня же в исполком, всё расскажу! Не нужна мне твоя картошка!
Вера в ответ сгрела кулак, плюнула на дверь и пошла одеваться.
Уже в электричке брюзжала:
А ну, Люся, спишь? Судьба твоя тут решается, а ты! Просыпайся! хлопнула её по коленке.
Люся оперлась на бабушкин бок, подрагивая, наполовину уснувшая. За окном, поля тянулись во мгле, собака лаяла и корова неторопливо жевала, лениво смотря на электричку. Дыхание у Веры Петровны было тяжёлым, с хрипом; она приложила ладонь к Люсиному лбу сухо, хлебом пахнет…
Голодная, вот оно что! Ешь! протянула девочке завёрнутый в газету бутерброд. Молоко Инга мне испортила с утра Не переживай!
Пассажиры наблюдали через плечо, как Люся с аппетитом ела. Вера одобрительно замахала: Молодёжь, ешь, ешь! А я вздремну…
Теперь на внучкином плече уже спала Вера, Люся укуталась и тоже задремала. Во сне пришёл ей большой зал с красными коврами, комиссия, и маленькая Люся жмётся к бабушке опять обсуждают: можно ли Верушку оставить у Веры Петровны Поповой не родная ведь!
Нет родства! строгий голос.
А душой как? У неё тут дом, тут жизнь! Вера, едва не рыдая, умоляла…
В конце концов, комиссия сдалась. Нашлись и доказательства, и аргументы, и бумага о временной опеке, их маленькая победа вместе!
Подъезжали к станции. Вера встряхнула головой картошка! Засучила рукава, кинулась к грядкам:
Люся, гляди всё испортишь! Ай, оставь, сама выкопаю, а ты ботву собирай!
Соседи переглядывались:
Опять свою приживалку на работу вывела! кто-то шепнул.
Так ведь на себя работают, пусть приучается! другой согласился.
Шустрая баба Верка, сама дело провела задумался старик.
Да окаянная, Мария сняла перчатки, вытерла лоб. Наплачется с этой
Солнце поднималось, туман спадал вниз и росой покрывал траву. Вера Петровна откапывала картошку, отряхивала и складывала в мешки.
Ну-ка, Люся, сколько у нас? Два нам, этот Инге за молчание, остальные продадим… подсчитывала Вера. Опять перепачкалась! Чего ты гоняешь тут кузнечиков!
А Люся, свободная, носилась между бороздами, радуясь каждому прыгающему кузнечику.
На ужин наловишь приходи! бурчала Вера. Спина ломила, хотелось пить, но надо потерпеть потом до поезда добраться…
Помоги нести мешок! Ну что ты, прям, доска какая-то… Мешок порвала! Господи, руки-крюки! возмущалась бабушка. Пассажиры в электричке смотрели на них косо.
Совсем заработала её! шептала одна женщина другой, жалея Люсю. Ребёнок на износ
Люся плюхнулась на скамейку, сунула мешок под ноги, прижалась к бабушке и притихла.
Умаялась? Ну, подремли до дома ещё тащить, шепнула Вера, вытянув натруженные ноги, и сама закрыла глаза.
Прошло три станции Вере Петровне стало дурно. Она опустилась, затряслась.
Бабушка! Люся кинулась к ней, но та не открывала глаза…
Кто вы ей такая? Документы есть? третий раз спрашивал молодой врач, тревожно поглядывая на Люсю.
Я… я внучка. Документы дома, не знаю где, терялась Люся.
Плохо! подвёл итог врач.
Люся, чай будешь? Я Нинка, медсестра, придёшь покормлю, у меня булочка есть, позвала её женщина с добрыми глазами.
Нет, спасибо, мне картошку надо унести соседке. А то заявит! Можно нам домой? умоляла Люся.
Нет, тебе одной нельзя. Бабушке полежать нужно, сердце, серьёзно всё, неделя как минимум, объяснила Нина.
А сколько дня лежать? не унималась Люся.
Семь дней. Я Нинка, кивнула медсестра. Пойдём, поешь. Деньги не надо я просто так угощаю детей!
Люся пожала плечами, кивнула и пошла за ней.
Ночевала Люся в сестринской, утром Нина принесла ей кашу:
Твоя бабушка очнулась, ищет тебя, картошку требует… Сходи к ней, попросила она.
Иду, спасибо. Посуду помою сама, Люся улыбнулась и отправилась в палату.
Ну, где ходишь? Картошка где? Кофту застегни! Никакая из тебя сиделка! Да кто это кашу такую сварил? Иди уже, найди картошку! ворчала Вера, а по палате прошёл ропот: «Как так на ребёнка орёт?! В главврача бы вызвать! Да ещё на картошку гонит!»
Бабушка, ты кушать будешь? тихо спросила Люся.
Вера ворчала, офиала девочке за каждый нюанс. Нина в это время шептала другим: «Жаба! Ну и баба! Как таких земля носит…» Оглянулась Люся мыла посуду.
Ой, бедная Такую судьбу вынести Родителей-то где? Не плачь, ничего Мы тебя спасем! исподтишка пробовала утешать девочку.
И вдруг Люся, сутулая, уставшая, медленно выпрямилась. Посмотрела строго, по-взрослому.
Моя бабушка мой самый родной человек! Не смейте про неё такого говорить! Вы не знаете её, не судите!
Вот как? Она ведь тебя картошку таскать заставляет, ругает, а ты защищаешь?
Люся чуть улыбнулась.
Она за меня боролась, когда за мной пришли, забрать хотели Мама ушла, когда мне пять было, я ей была не нужна. А бабушка кинулась за меня, каждый угол обошла, ради меня всё отдала… Да, она суровая, да, громкая но она меня любит! Я бы не выдержала, если бы и она ушла Не смейте её обижать.
Голос дрогнул, Люся обняла себя руками, сдерживая слёзы.
Нина извинилась, сама растрогалась.
Пять дней спустя Веру Петровну выписали. Доктор Востряков лично отвёз их с мешком картошки, Нина сунула в руки свежий пирог.
Спасибо вам всем Люся прижимала пакет и не отпускала бабушкину ладонь.
Вера посмотрела на внучку, на медсестру чего уж скрывать, у самой на глазах стояли слёзы.
Вырастить бы только… вздохнула она и села в машину.
По дороге домой она задумалась: хватит ли ей ещё сил, ещё одной зимы, чтобы сберечь для Люси домашний свет, огонь, тепло? И неважно, какой путь впереди теперь обе они знали: самые родные те, за кого ты готов бороться, хоть на износ, хоть против целого света.
Люся прижалась к бабушке в тесном автобусе, закрыла глаза Всё было правильно, всё правильно ведь настоящая любовь даже суровость превращает в заботу, и на земле нет роднее человека, чем тот, кто с тобой несмотря ни на что.
