В прошлый вторник я написал прощальную речь для своего лучшего друга. А потом зачитал её ему. В забегаловке на московском автовокзале. В два часа дня.
Он был жив-здоров, держал пластиковый стакан с чаем и смотрел на меня как на полнейшего сумасшедшего. Возможно, он и был прав.
Меня зовут Николай, мне 69 лет. Мужчина напротив Семён, ему 70. Дружим уже сорок два года. Познакомились на стройке в 84-м. Тогда он случайно опрокинул ведро с раствором мне прямо на сапоги. Я высказался так, что даже прорабы покраснели бы. А после смены он протянул мне руку и сказал: «Бывает, Коля. Не бери в голову». С тех пор не проходило и недели, чтобы мы не созвонились.
Три месяца назад мы хоронили нашего общего товарища. Речи были сильные люди вспоминали, какой он был светлый, как помогал всем, как много для них значил. А я всё думал только об одном: “Он же ничего этого не слышит”.
Каждая фраза о том, как он повлиял на чью-то судьбу, звучала для зала с заплаканными лицами. Я наклонился к Семёну и прошептал: «Вот ведь расточительство».
Дома сон не шёл. Осознал: если завтра не станет Семёна, я выйду и скажу о нём удивительные вещи. Те, что за сорок лет ни разу не говорил ему в лицо. И он всё это пропустит.
Неделю писал речь. Было трудно не из-за отсутствия слов, а потому, что было непривычно признавать их самому себе. Позвонил ему: «Сём, вторник, наш обычный угол. Надо кое-что зачитать».
– Ты в поэты, что ли, ударился? проворчал он в трубку.
– Просто приходи.
Тот самый угловой столик. Чай в пластиковых стаканах. Я достал лист бумаги. Руки чуть подрагивали.
– Коль, что это у тебя за бумажка?
– Твоя прощальная речь. Читаю сейчас, потому что не хочу тратить эти слова на тот день, когда ты меня уже не услышишь.
– Ты совсем? с трудом удержал усмешку он.
– Может быть. А теперь заткни уши и слушай.
Я читал ему это в потрёпанной забегаловке живому, здоровому Семёну, который явно чувствовал себя не в своей тарелке.
Я напомнил ему про то ведро раствора и что это была лучшая неприятность в моей жизни. Вспомнил, как он приезжал ко мне в два ночи под дождём, когда мой “Москвич” закипел на трассе. Как после моего развода он заходил каждый вечер три месяца подряд. Никогда не спрашивал “Как ты?”, просто приносил шахматы или рассказывал, как ремонтирует свою «шестёрку». Он знал мне не нужны были жалость или вопросы. Мне нужен был голос друга.
Я сказал ему, что он самый смешной человек из всех, кого я знаю, хотя его анекдоты полная ерунда. Что он стал намного лучшим отцом своим детям, чем сам о себе думает. Что его жена настоящая святая, и он это понимает. Что без него я был бы человеком намного хуже.
Он не смотрел на меня. Разглядывал чашку. Челюсть сжата, лицо каменное у нас так мужчины делают, когда эмоции накатывают, но они скорее проглотят гвоздь, чем позволят себе слезу.
Когда я закончил, наступила долгая тишина. Потом он сделал глоток и проворчал:
– В следующий раз за чебуреки платишь ты. И за кофе тоже.
Это был его ответ. Идеальный. Потому что такие, как Семён, не скажут “Я тебя тоже люблю”. Они скажут: “Сегодня твоя очередь угощать”.
Но уже на улице, у остановки, он меня обнял. Не этим коротким похлопыванием по спине, а по-настоящему. Секунд на тридцать. И никто из нас не отпускал первым.
А потом тихо сказал мне в плечо: “Только не вздумай читать это на настоящих похоронах. Мне нужно что-то новое”.
Не ждите. Цветы не умеют слушать. Гроб не смеётся. Скажите хорошие слова сейчас. На кухне, в гараже, за простым чаем. Будет неловко. Будут отводить глаза. Но это будет самое важное, что вы когда-либо делали.
Прочтите им это, пока есть кому вас обнять в ответ.
